— Люд, тебе отпуск надо с двенадцатого оформить. Мои приезжают на две недели.
Людмила застегнула серьгу и посмотрела на мужа через зеркало в прихожей.
Артём стоял возле тумбы, искал ключи от машины и произнёс это таким тоном, словно сообщил, что вечером нужно купить молоко.
— Какой отпуск?
— Обычный. На работе.
— Я поняла, где. Почему с двенадцатого?
Он наконец нашёл ключи под рекламной листовкой.
— Родители приезжают десятого вечером. Пару дней побудут у нас, потом отвезём их на дачу. Я уже сказал, что они там недели две поживут.
Людмила медленно надела вторую серьгу.
Её собственный отпуск стоял в рабочем графике на сентябрь. Даты согласовали ещё зимой, когда отдел распределял лето и начало осени, чтобы половина сотрудников не исчезла одновременно.
До сентября оставалось больше месяца.
— Артём, я отпуск не переносила.
— Так перенеси.
— Зачем?
Теперь он посмотрел на неё.
— Я же объясняю. Мама с папой будут на даче.
— Прекрасно.
— Им там одним неудобно.
Людмила взяла сумку.
— Тогда не вези их туда одних.
На лице мужа появилось лёгкое раздражение, будто жена нарочно не понимала простой вещи.
— Мне работать надо.
— Мне тоже.
— У тебя отпуск всё равно впереди.
— В сентябре.
— Какая разница?
Людмила остановилась.
Вот эта фраза была особенно удачной.
— Для меня — большая.
— Ну подумаешь, на месяц раньше.
— Я не планировала отпуск сиделкой на даче.
— Причём тут сиделка?
— А что я должна там делать?
Артём даже удивился.
— Жить. Отдыхать. Готовить иногда. В магазин съездить. Маме тяжёлое таскать нельзя, отец вообще машину не водит.
— То есть отпускать буду я, а отдыхать — твои родители?
— Ты тоже будешь отдыхать.
Людмила посмотрела на часы.
Если продолжить, она опоздает.
— Вечером договорим.
— Только сегодня реши. Мне маме надо сказать.
— Ты уже всё ей сказал.
Артём ничего не ответил.
Значит, угадала.
Людмила закрыла за собой дверь и пошла к лифту.
По дороге на работу она всё больше удивлялась не самой просьбе, а тому, насколько заранее всё было распланировано без неё.
Родители мужа приезжали через десять дней.
Две недели на даче уже обещаны.
Её отпуск тоже мысленно распределён.
Оставалось только поставить Людмилу перед фактом.
Дача принадлежала именно ей.
Дом с участком достался от деда ещё задолго до знакомства с Артёмом.
Когда Людмиле исполнилось тридцать, дед уже редко мог ездить за город. После его смерти участок перешёл внучке.
В первые годы она приезжала туда только летом и каждый раз находила новое занятие.
То протекала веранда.
То старый водонагреватель переставал включаться.
То требовалось заменить часть проводки.
Людмила постепенно приводила дом в порядок: утеплила спальню, сделала нормальный душ, поставила новый холодильник, организовала удобную кухню и наконец избавилась от привычки возить половину городской квартиры с собой на каждые выходные.
Она любила эту дачу именно за то, что там никто не требовал от неё постоянного внимания.
Можно было проснуться позже обычного, выйти с чашкой кофе на крыльцо, пройтись до озера, вернуться, открыть книгу и не смотреть на часы.
После свадьбы Артём тоже полюбил приезжать туда.
Не так сильно, как Людмила, но выходные на природе его устраивали.
Проблемы начались, когда туда стали приглашать его родителей.
В первый раз Борис Николаевич и Алевтина Павловна приехали всего на одну ночь.
Всё прошло нормально.
Людмила приготовила ужин, утром они вместе позавтракали, мужчины сходили к озеру, свекровь немного походила по участку и вечером уехала домой довольная.
Во второй раз остались на два дня.
А потом приехали на длинные выходные.
И вот тогда выяснилось, что представление Алевтины Павловны о дачном отдыхе сильно отличается от Людмилиного.
Свекровь любила свежий воздух, садовые кресла и прогулки по дорожке между участками.
Но не любила готовить.
Совсем.
Даже сделать себе бутерброд она могла превратить в совместное мероприятие.
— Людочка, а сыр где?
— Людочка, этот хлеб лучше подогреть.
— Людочка, Борису суп нужен, он на сухом не может.
Борис Николаевич был человеком спокойным, но тоже привык, что бытовыми вопросами занимается жена или кто-то рядом.
Он не требовал.
Просто сидел и ждал.
Если закончилось молоко, говорил об этом.
Если захотелось рыбы, сообщал.
Если понадобилась газета из магазина в соседнем посёлке, спрашивал, когда кто-нибудь туда поедет.
Машину он не водил уже несколько лет.
Алевтина Павловна водительских прав не имела вовсе.
Артём при этом почти всегда находил дело подальше от кухни.
То косил траву.
То чинил калитку.
То ехал к знакомому в соседнее садоводство.
После последнего трёхдневного приезда его родителей Людмила утром в понедельник приехала на работу с ощущением, будто выходных вообще не было.
Она трижды ездила за продуктами.
Один раз — потому что Борису Николаевичу захотелось копчёной рыбы.
Второй — за минеральной водой, которую Алевтина Павловна предпочитала определённой марки.
Третий — за таблетками, хотя свекровь вполне могла вспомнить о заканчивающейся упаковке до поездки.
Кроме этого Людмила готовила завтрак, обед и ужин, мыла посуду, меняла постельное бельё, следила, чтобы в баке была вода, а вечером ещё собирала продукты, которые никто не доел.
Артём тогда сказал:
— Зато родители довольны.
Людмила запомнила.
Не потому, что хотела припомнить мужу каждую мелочь.
Просто решила больше не проводить собственные выходные в роли бесплатного персонала.
Вечером Артём вернулся позже неё.
Поужинали спокойно.
Только когда он отнёс тарелки на кухню, снова поднял утреннюю тему.
— Ты начальнику сказала?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ещё не решила, нужен ли мне отпуск в августе.
Он сел напротив.
— Люд, родители не каждый месяц приезжают.
— И?
— Им хочется спокойно отдохнуть.
— Пусть отдыхают.
— Опять начинаешь.
— Артём, скажи конкретно, зачем тебе мой отпуск.
Муж некоторое время молчал.
Потом стал загибать пальцы.
— Продукты. Готовка. Если что-то понадобится — отвезти. Маме тяжело долго стоять у плиты. Отец по магазинам сам не поедет.
Людмила слушала.
Получалось даже хуже, чем утром.
Артём действительно рассматривал её двухнедельный отпуск как готовый график обслуживания.
— Почему этим не займёшься ты?
— Я же сказал, на работе завал.
— А мне свою работу просто бросить?
— У тебя будет отпуск.
— Который я должна взять специально ради твоих родителей.
— Не ради них. Заодно сама отдохнёшь.
— Когда?
— В смысле?
— Между завтраком Борису Николаевичу и поездкой за минералкой твоей маме?
Он поморщился.
— Ну зачем утрировать?
— Я вспоминаю прошлый раз.
— Тогда просто неудачно получилось.
— Три раза за продуктами за три дня — это не случайность.
Артём откинулся на спинку стула.
— Что тебе трудно купить продукты?
— Нет. Мне трудно понять, почему ты приглашаешь людей, а отпуск должна оформлять я.
— Потому что с тобой им комфортно.
— Конечно. Я всё делаю.
Он нахмурился.
— Хозяин вообще-то должен заниматься гостями.
Людмила посмотрела на него и даже улыбнулась.
— Отлично сказано.
— Что?
— Хозяин дачи — я. И я их на две недели не приглашала.
Артём замолчал.
— Они мои родители.
— Именно. И пригласил их ты.
— Можно один раз не считать, кто кого пригласил?
— Можно. Возьми отпуск.
— Не могу.
— Значит, выбери другие даты.
— Они уже билеты взяли.
— Тогда предложи им гостиницу, санаторий, квартиру в городе или оставайся с ними сам после работы.
Муж встал.
— Ты специально всё усложняешь.
— Нет. Я просто не собираюсь две недели делать то, что ты сам делать не хочешь.
— Господи, Люда, тебе всё равно отдыхать! Какая разница — в сентябре или сейчас? Воздух, участок, озеро рядом.
— А ты почему не хочешь такой прекрасный отпуск?
Артём взял телефон со стола.
— Потому что мне некогда.
— Вот и мне есть чем заняться.
Он ушёл в комнату.
Людмила спокойно закончила ужин.
На следующий день произошло то, чего она сама не ожидала.
Елена Аркадьевна вызвала её после обеда и попросила закрыть дверь.
— Люда, у меня к тебе просьба. Неприятная.
— Говорите.
— Сентябрь придётся отдать. Нас переводят на новую систему, первый закрытый месяц — сентябрь. Мне нужны все, кто умеет работать руками, а не по инструкции.
Людмила молчала.
— Я понимаю, что даты согласованы зимой. Могу оформить тебе август, с одиннадцатого или с двенадцатого. Четырнадцать дней. Дальше уже никак.
— С одиннадцатого.
Елена Аркадьевна даже удивилась, что не пришлось убеждать.
— Спасибо. Я думала, будешь торговаться.
— Не буду.
Людмила вернулась за стол и минут двадцать смотрела в монитор, ничего не делая.
Получалось смешно.
Артём просил отпуск с двенадцатого.
Работа отдавала с одиннадцатого.
Как будто оба сговорились.
Вечером она сказала мужу ровно то, что было правдой.
— Я оформила отпуск. С одиннадцатого августа, на две недели.
Артём выдохнул с явным облегчением.
— Ну вот. А сколько крика было.
— Крика не было.
— Ты меня понимаешь.
Он тут же взял телефон и вышел на балкон.
Через стекло было слышно, как он говорит «мам, всё нормально, всё решилось, Люда взяла отпуск».
Людмила убрала со стола и не стала уточнять, что именно решилось.
Спать легли мирно.
Ночью она долго не могла заснуть и в темноте, глядя в потолок, посчитала, сколько раз за последние три года ездила на свою дачу одна, без гостей.
Получилось четыре раза.
В субботу Артём поехал к приятелю смотреть какую-то лодку.
Людмила сфотографировала веранду, спальню, новую душевую, кухню с нормальной плитой, участок с яблонями и выложила объявление.
Дом в садоводстве, девяносто километров от города, озеро в семи минутах ходьбой, две спальни, всё для жизни. Сдаётся с одиннадцатого по двадцать пятое августа. Четыре тысячи в сутки, залог, животных нет.
Первый звонок был через час.
Второй — вечером.
В воскресенье приехали смотреть.
Никита, Оля и двое детей — мальчик лет девяти и девочка помладше. Никита работал удалённо и всё время трогал телефон, проверяя связь.
— Интернет тут ловит?
— Ловит. Не быстро, но зумы у меня работали.
Оля обошла кухню, открыла шкафчики, потрогала полотенца.
— А посуда вся ваша остаётся?
— Вся. Только не ищите ничего в комоде в маленькой комнате, он закрыт.
— Мы аккуратные.
Дети уже убежали к калитке смотреть на соседскую собаку.
Людмила стояла на своём крыльце и слушала, как чужая женщина в её доме говорит мужу, что тут можно спокойно прожить две недели.
Ничего внутри не дрогнуло.
Скорее наоборот — стало спокойно, как перед выпиской из больницы.
Договор она написала сама, простой, на две страницы. Никита перевёл пятнадцать тысяч предоплаты в тот же вечер и попросил чек за электричество не считать по счётчику, а включить в цену.
— Включу.
— Тогда до одиннадцатого.
Артём вернулся из гаража поздно, пахнущий бензином и пивом, и спросил, что она сегодня делала.
— Ездила на дачу.
— Одна?
— Одна.
— Ну и как там?
— Порядок.
Про арендаторов она не сказала.
Не потому, что боялась.
Просто знала: скажет — и следующие десять дней превратятся в переговоры, в которых её будут уговаривать, давить, вспоминать про возраст, про давление, про «мы же семья». А если она скажет позже, разговор всё равно будет, но короче.
Она понимала, что это нечестный расчёт.
И всё равно так сделала.
В четверг, шестого августа, за ужином, она поставила чайник и сказала:
— Артём, дачу я сдала. С одиннадцатого по двадцать пятое.
Он не сразу понял.
— Что сделала?
— Сдала. Людям. Семья с двумя детьми, договор подписан, предоплата у меня.
Вилка легла на тарелку.
— Ты шутишь.
— Нет.
— У меня родители через четыре дня приезжают!
— Знаю.
— И куда я их повезу?
— Не знаю. Ты их приглашал.
Артём встал так резко, что стул царапнул пол.
— Ты нормальная вообще? Ты специально это сделала?
— Специально.
Он ждал, что она станет объяснять, и разозлился ещё сильнее от того, что не стала.
— Позвони и откажи.
— Нет.
— Верни им деньги, скажи, что обстоятельства.
— У них дети и две недели отпуска. У них тоже обстоятельства.
— Мне плевать на их детей!
— А мне не плевать.
Он ходил по кухне от окна к двери.
— Люда, ты понимаешь, что ты сделала? Мама уже всем рассказала, что едет на озеро. Она купила себе шляпу какую-то, панаму, я не знаю. Отец таблетки на две недели набрал.
— Таблетки одинаково пьются и в городе.
— Ты хоть себя слышишь?
— Слышу.
— Это подлость.
Людмила разлила чай в две чашки и одну отодвинула к его месту.
— Подлость — это когда за меня решают, как я проведу свои две недели, а потом объясняют, что я же всё равно отдыхаю.
— Я тебя просил! Просил, а не решал!
— Ты сказал маме до того, как спросил меня.
— Потому что я знал, что ты согласишься! Ты всегда соглашалась!
Вот это было честно.
Людмила даже кивнула.
— Согласилась бы. Раньше.
Артём взял телефон.
— Дай номер этих твоих квартирантов.
— Не дам.
— Дай, я сам с ними поговорю. Предложу больше.
— Артём.
— Что?
— Дом мой. Договор мой. Ты им никто.
Он смотрел на неё секунды три, потом швырнул телефон на стол и вышел из кухни.
Ночью он спал на диване в комнате, демонстративно, с открытой дверью.
Утром позвонила Алевтина Павловна.
Людмила была уже в куртке, в прихожей, но взяла.
— Людочка, доброе утро. Что там у вас случилось?
— Ничего не случилось. Дом сдан до двадцать пятого.
— Как — сдан? Кому?
— Людям.
Свекровь помолчала.
Она умела молчать красноречиво, с придыханием, так что становилось понятно: сейчас будет не скандал, а хуже.
— Люда, мне неудобно об этом говорить, но мы же не чужие. Тёма сказал, что вы обо всём договорились. Я бы никогда не поехала, если бы знала.
— Теперь знаете.
— Мы можем и в городе побыть, конечно. Просто Боря плохо переносит духоту, у него давление на жаре скачет, а у вас в квартире окна на юг.
— В квартире кондиционер в спальне.
— Мы вас стесним.
— Это решает Артём. Квартира его.
— Ну зачем ты так.
— Алевтина Павловна, я не ссорюсь. Я просто не буду эти две недели дома.
— А где ты будешь?
— В отпуске.
Свекровь снова замолчала, теперь по-настоящему растерянно.
— Одна?
— Одна.
— И Тёма знает?
— Узнает сегодня.
Она попрощалась и поехала на работу.
В обед забронировала комнату в гостевом доме на Селигере, у женщины по имени Тамара, тысяча восемьсот в сутки, завтрак по договорённости.
Двенадцать ночей.
Вечером сказала Артёму.
— Одиннадцатого утром я уезжаю. Вернусь двадцать четвёртого или двадцать пятого.
— Куда?
— Осташков. Комната в частном доме.
Он засмеялся, коротко и зло.
— То есть ты сдала свою дачу и сама сняла дачу.
— Получается так.
— Это же идиотизм, Люда! Ты понимаешь, что это идиотизм?
— Мне там ничего не надо будет делать.
— Тут тебе тоже никто не запрещает ничего не делать!
— Запрещает.
— Кто?
— Твоя мама. Не словами.
Он снова начал ходить.
— Машину не дам.
— Я и не просила.
— На чём поедешь?
— Поездом до Твери, дальше автобусом.
— С сумкой.
— С сумкой.
— Ну ты и упрямая.
— Да.
Он остановился у окна, посмотрел во двор.
— Люд. Последний раз спрашиваю. Останься. Я буду сам за продуктами ездить, честно. Вечером после работы.
— И готовить будешь ты?
Пауза была длинной.
— Ну ты же дома.
— Вот в этом всё дело.
Десятого августа Борис Николаевич и Алевтина Павловна приехали в половине девятого вечера.
Артём встретил их на вокзале.
Людмила накрыла ужин, села со всеми, разговор шёл про поезд, про соседей по купе, про то, что теперь в вагонах душно, а раньше было нормально.
Про дачу не сказал никто.
Свекровь посмотрела на её собранную сумку в углу прихожей и отвернулась.
Борис Николаевич за чаем спросил:
— Людочка, а озеро-то там глубокое?
— Где?
— На Селигере.
— Говорят, глубокое.
— Я в молодости на Селигере рыбачил. С палаткой.
— Боря, — сказала Алевтина Павловна.
Он замолчал.
Утром Людмила встала в шесть, чтобы никого не разбудить, но на кухне уже горел свет: свекровь в халате сидела за столом и пила воду.
— Не спится, — сказала она. — Чужая кровать.
— Диван неудобный?
— Диван хороший.
Людмила поставила себе кофе.
— Люда, а ты сама-то себя не пожалеешь?
— В смысле?
— Уезжаешь от мужа на две недели. Он молодой мужчина. Обиженный.
Людмила повернулась и посмотрела на неё внимательно.
— Вы мне сейчас угрожаете?
— Господи, что за слова. Я жизнь прожила. Просто говорю, как бывает.
— Спасибо.
Она выпила кофе стоя, взяла сумку и вышла, не дожидаясь, когда встанет Артём.
Он написал в одиннадцать: «Ключ от квартиры оставила?»
Она ответила: «У меня свой».
Комната у Тамары была маленькая, с окном в сад, панцирная сетка застелена двумя матрасами, на стене висел ковёр с оленями.
Пахло деревом и стиральным порошком.
Людмила легла на кровать в одежде и проспала два часа посреди дня.
Потом пошла к воде.
Вода была тёплая сверху и холодная у дна, и никто не звонил ей три часа подряд.
На четвёртый день она поймала себя на том, что не помнит, что ела на завтрак.
Раньше она помнила всё меню за три дня и кто чего не доел.
Артём звонил каждый вечер, и разговоры шли по одной схеме.
Первые дни — злые.
— У нас закончилась минералка. Та, которая маме нужна. Я привёз другую, она пить не стала.
— Понятно.
— Что понятно? Я после работы полтора часа по магазинам.
— Я знаю, сколько это занимает.
— Ты специально?
— Артём, я не сижу тут и не радуюсь.
— А что делаешь?
— Читаю.
Он бросал трубку.
Потом звонил снова.
К седьмому дню тон изменился.
— Люд, а как ты вообще успевала суп варить с утра?
— Ставила вечером.
— Отец сказал, что твои щи лучше.
— Передай, что спасибо.
— Я передавать не буду.
На восьмой день, в четверг, он позвонил в полдвенадцатого ночи.
— У мамы криз. Скорая была. Давление двести на сто десять.
Людмила села на кровати.
— Забрали?
— Нет. Укол сделали, сказали утром вызвать участкового терапевта и не жарить на солнце.
— Она давление мерила эти дни?
— Не знаю. Не мерила, наверное. Тонометр остался у неё дома.
— В аптеке на углу есть.
— Люда.
— Что?
— Ты не хочешь ничего сказать?
— Я говорю. Купи тонометр, мерь утром и вечером, записывай, покажи врачу. И пусть пьёт то, что пила, а не через день.
— Она сказала, что если бы была на озере, ничего бы не случилось.
— Криз бывает и на озере.
— Ты хоть иногда бываешь человеком?
Людмила слушала, как в трубке гудит его дыхание.
— Артём, ты хочешь, чтобы я приехала?
Он не ответил сразу.
— Приезжай.
— Зачем?
— Затем.
— Скажи зачем. Ей нужна помощь, которую я умею дать, или тебе нужно, чтобы кто-то был на кухне?
— Ты вообще... — он не закончил. — Не приезжай. Сиди там.
И отключился.
Она не спала до трёх.
Утром позвонила сама, спросила про давление. Сто пятьдесят на девяносто. Терапевт приходил, поменял одну таблетку, сказал, ничего страшного, но пусть меньше на жару выходит.
— Хорошо, — сказала Людмила. — Тонометр купил?
— Купил.
— Записывай.
— Записываю.
Оставшиеся дни звонков было мало.
Двадцать третьего Оля прислала сообщение с дачи: «Людмила, спасибо огромное, дети не хотят уезжать. Мы двадцать пятого утром уедем, всё уберём. Можно на следующий год так же?»
Людмила ответила: «Можно. Напишите в марте».
Двадцать четвёртого родители Артёма улетели... нет, уехали поездом в четыре дня.
Она вернулась двадцать пятого вечером, с сумкой и с загаром на предплечьях.
Квартира была прибрана как-то наспех: посуда чистая, но расставлена не туда, в ванной чужое мыло, на балконе три пакета с пустыми бутылками.
Артём сидел на кухне без рубашки, в трениках, небритый.
Он похудел.
— Приехала.
— Приехала.
— Есть будешь?
— Позже.
Он встал, налил себе воды, выпил, поставил стакан.
— Я две недели не спал нормально. Отец включает телевизор в шесть утра. Мама на кухне в шесть двадцать.
— Знаю.
— Ты никогда не жаловалась.
— Жаловалась. Ты говорил, зато родители довольны.
Он потёр лицо ладонями.
— Люд, я устал ругаться. Правда устал.
— Я тоже.
Она пошла в душ.
Вода была слишком горячая, потом слишком холодная, как всегда в этом доме к концу августа, когда меняют что-то в котельной.
Когда она вышла в футболке, с мокрыми волосами, Артём стоял в коридоре.
Он не сказал ничего, просто взял её за руку выше локтя, там, где кончался загар и начиналась белая кожа, и потянул к себе.
Она могла отойти.
Не отошла.
Он целовал сначала неловко, куда попало, в скулу, в угол губ, будто разучился, и она чувствовала его щетину и запах — незнакомый, чужого мыла, того самого, из ванной. Футболка задралась. Он положил ладонь ей на живот и остановился, как останавливаются, когда не уверены, что можно.
— Можно, — сказала она.
Дальше было быстро и тесно, в спальне, на несвежем белье, которое он не сменил. Она слышала, как у него сбивается дыхание, и как за окном сработала чья-то сигнализация, и как под ними скрипит доска у стены, та, что скрипит третий год. Он всё время держал её лицо в ладонях и смотрел, чего раньше не делал.
Ей было хорошо телом и очень тихо внутри — так тихо, будто она наблюдала со стороны за двумя людьми, которые давно живут вместе и умеют друг с другом всё.
Потом он лежал, положив тяжёлую руку ей на бедро, и молчал.
Она думала, что сейчас он скажет что-нибудь про эти две недели.
— Люд.
— Да.
— Мама предложила дачу продать.
Она не пошевелилась.
— Продолжай.
— Она говорит, из-за этой дачи одни ссоры. Что если она нам не в радость, то пусть будет деньгами. Машину поменять, у нас ведь семнадцатого года. Или в квартиру вложить, окна, ремонт.
— Ты с ней согласился?
— Я сказал, что подумаю.
— То есть согласился.
Он приподнялся на локте.
— Не начинай. Я по-хорошему.
— По-хорошему — это когда моё имущество обсуждают в моё отсутствие и решают, во что его вложить.
— Мы муж и жена.
— Да.
— Значит, всё общее.
— Дача не общая. Она мне от деда.
— Я на ней калитку варил.
— Спасибо за калитку.
Он сел, спустил ноги на пол.
— Знаешь, что самое обидное? Я тебя две недели ждал. Я думал, ты вернёшься и мы всё забудем. А ты приехала, легла со мной и считаешь калитку.
— Это ты про калитку сказал.
— Я хочу, чтобы у нас было как у людей.
— Как у каких?
— Как у нормальных. Родители приезжают — их принимают. Не сдают дом чужим за четыре тысячи.
— За пятьдесят шесть.
Он замер.
— Сколько?
— Пятьдесят шесть тысяч за две недели. Минус электричество.
Артём засмеялся, но некрасиво, одними губами.
— Вот оно что. Ты ещё и заработала.
— Заработала.
— И где эти деньги?
— На моём счёте. Двадцать две ушли на комнату у Тамары и на дорогу.
— Тридцать четыре, значит.
— Тридцать четыре.
— Ну хоть отдохнула на них.
— Отдохнула.
Он оделся и вышел на кухню.
Она осталась лежать, слушая, как он открывает и закрывает дверцу холодильника, ничего не берёт, открывает снова.
Утром был выходной.
Он проснулся первым, сварил кофе на двоих — так не делал давно — и сел напротив.
— Я подумал. Давай так. Продавать не будем. Но чтобы больше такого не было. Родители приедут в мае — приедут на дачу. И ты будешь дома.
— Я буду дома, если решать будем вместе.
— Мы и решаем вместе.
— Нет. Ты объявляешь, я обслуживаю.
— Ну хорошо. Как ты хочешь?
— Три дня. Не две недели. И готовим по очереди: день ты, день я. За продуктами ездишь ты, потому что ты быстрее. Твоя мама может завтракать тем, что найдёт, она взрослая женщина.
Артём смотрел на неё, и на лице у него было настоящее непонимание, не игра.
— Ты хочешь, чтобы я матери сказал, что она может сама себе бутерброд сделать?
— Да.
— Я не буду этого говорить.
— Почему?
— Потому что она мне мать!
— А я тебе кто?
— Ты жена. Ты должна понимать.
Вот тут Людмила поняла, что говорить больше не о чем.
Не потому, что он был злодей.
Он просто действительно так думал.
Для него мать была человеком, которому нельзя, а жена — человеком, который может.
И переубеждать его — всё равно что переубеждать человека в том, какого цвета трава.
Она допила кофе.
— Артём, я поживу на даче до октября.
— В смысле?
— В прямом. У меня удалёнка два дня в неделю, остальные три буду ездить. Девяносто километров, час двадцать.
— На чём?
— Куплю машину. Тридцати четырёх не хватит, добавлю с накоплений. Что-то простое, десятилетнее.
Он молчал долго.
— Ты от меня уходишь?
— Я уезжаю на дачу.
— Это одно и то же.
— Пока нет.
— А потом?
— Потом посмотрим, как ты будешь звонить. Мне или маме.
— Не говори про мать.
— Не буду.
Она собрала две сумки: вещи, ноутбук, зарядки, аптечку, документы на дом.
Он стоял в дверях комнаты и смотрел, как она укладывает.
— Люд, ну это же глупо. Из-за двух недель.
— Из-за двух недель.
— Мне что, соседям говорить, что жена на даче живёт?
— Скажи, что так удобнее.
В прихожей он попытался забрать у неё сумку — то ли помочь, то ли задержать.
— Давай отвезу.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты потом останешься на ночь, я приготовлю ужин, и мы вернёмся к тому же.
Он отпустил ручку.
До вокзала она ехала на такси, потом на автобусе до садоводства, потом шла от остановки двадцать минут с сумками, останавливаясь два раза.
Дом был вымыт.
Оля даже постирала занавески и оставила на столе записку: «Спасибо. Разбили одну чашку с петухом, деньги в конверте, извините».
В конверте лежало пятьсот рублей.
Людмила обошла все комнаты, открыла окна, вынесла на веранду кресло.
В маленькой спальне комод стоял закрытый, как она и просила.
Во вторник приехал мастер по замкам из посёлка, пожилой и разговорчивый, врезал новый цилиндр в дверь и провозился с ним полтора часа, потому что дверь была старая, ещё дедовская, и рама повела.
— Три ключа, — сказал он, складывая инструмент. — Хозяину, хозяйке и запасной.
— Мне все три.
Он посмотрел, но ничего не спросил, взял деньги и уехал.
Людмила положила ключи в ящик комода, где раньше лежал дедов запасной, и пошла закрывать ставни на веранде, потому что к вечеру обещали ветер.
