— Я тебе еще раз повторяю, Всеволод. Никаких шаров. Эвелина прижимала телефон плечом к уху, свободной рукой пытаясь аккуратно сложить вещи в спортивную сумку. Шов после кесарева сечения немилосердно тянул. Каждое неловкое движение отдавалось режущей болью внизу живота.
— Эль, ну ты чего начинаешь? Голос мужа в динамике звучал нарочито бодро. — Это же праздник. Наследник родился. Мамка там уже всех на уши подняла.
— Пусть опускает обратно. Эвелина перестала складывать вещи. Она медленно опустилась на край больничной кровати. Дышать было тяжело. Соседка по палате тактично отвернулась к стене.
— Ну как я ей скажу не приезжать? — заныл Всеволод. — Она же обидится. Всю ночь не спала, готовилась.
— Очень просто скажешь. Откроешь рот и произнесешь: «Мама, Эвелина после полостной операции. Ей больно ходить. Ребенок маленький. Мы приедем домой сами».
— Да она просто встретит! — зачастил муж. — Постоит с цветами на крыльце. Мы пару кадров сделаем для альбома, и она сразу уедет. Обещаю.
— Всеволод. Мы это уже проходили.
Она прикрыла глаза. В памяти мгновенно всплыла их свадьба четыре года назад. Тогда они тоже договаривались на тихую роспись. Просто поставить подписи и поужинать в ресторане на десять человек. Всеволод клялся, что его мама всё поняла и согласна на скромный формат.
В итоге Серафима Романовна привезла к дверям ЗАГСа пятнадцать родственников из области. С караваем, стихами на ватмане и двоюродным дядей Климом, который орал тосты прямо на парковке.
Эвелина тогда промолчала. Стерпела ради мужа. Весь вечер она чувствовала себя статисткой на чужом бенефисе. Свекровь командовала официантами, перебивала ведущего и заставляла молодых целоваться под крики «Горько!» каждые пять минут. Больше Эвелина в такие игры не играла. Хватит.
— Если я выйду из выписной, — раздельно произнесла она в трубку, — и увижу там твою маму с ее родственниками, я развернусь и уеду в другую сторону.
— Да понял я, понял. Всеволод недовольно засопел. — Без цирка. Приеду один с люлькой. Спи давай.
Эвелина сбросила вызов. Она отложила телефон на тумбочку, но тревога никуда не ушла. За четыре года брака она прекрасно выучила одну вещь. Всеволод мог спорить с кем угодно, кроме своей матери. Перед ее командирским тоном он мгновенно превращался в послушного школьника.
Она снова взяла смартфон. Открыла приложение по бронированию жилья. Нашла ближайший к их дому приличный отель с круглосуточным заселением. Выбрала номер категории стандарт. Палец на секунду завис над кнопкой «Оплатить».
— Страховка не помешает, — тихо сказала она самой себе. Нажала на экран. Деньги списались мгновенно. Эвелина свернула приложение, зашла в настройки телефона и активировала виртуальную сим-карту с отдельным тарифом интернета. Оформила ее еще неделю назад. Просто на всякий случай.
На следующее утро сборы заняли около часа. Медсестра помогла ей спуститься на первый этаж, бережно поддерживая под локоть. В другой руке медсестра несла пухлый синий конверт. Давид мирно сопел.
Эвелина подошла к стеклянной створке выписной комнаты и выглянула на улицу.
Всеволод стоял возле своей машины. Он был в светлой ветровке, постоянно теребил телефон и переминался с ноги на ногу. А рядом с ним…
Эвелина прислонилась лбом к прохладному стеклу. Рядом разворачивалось полномасштабное представление. Серафима Романовна в идеальной укладке «волосок к волоску» и с массивной сверкающей брошью на лацкане пальто выстраивала композицию.
В руках она держала букет размером с куст. Чуть поодаль топталась тетя Ася с пакетами. А на капоте машины сидел дядя Клим. У него на коленях покоился огромный концертный баян. Вокруг бегал нанятый фотограф с профессиональной камерой.
— У вас там встречают с размахом, — добродушно улыбнулась медсестра, заметив взгляд Эвелины. — Пойдемте?
Эвелина не ответила. Она достала телефон, открыла приложение такси и вбила адрес оплаченной вчера гостиницы. Машина была назначена через две минуты.
— Да, — ровно произнесла она. — Пойдемте. Она забрала у медсестры синий конверт. Боль в шве напомнила о себе острым уколом. Эвелина выпрямила спину и толкнула створку плечом.
Осенний воздух ударил в лицо.
— А вот и наш наследник!
Голос Серафимы Романовны перекрыл шум проезжающих по проспекту машин.
Она рванула навстречу Эвелине, оттесняя родного сына в сторону. Фотограф тут же защелкал затвором, забегая сбоку. — Мама, осторожнее, — попытался встрять Всеволод. Его голос потонул в общем гвалте.
— Какая осторожность! Давай малого сюда! Бабушка держать будет для истории!
Свекровь скомандовала это таким тоном, будто отдавала приказ на плацу. Она протянула руки с идеальным маникюром прямо к лицу младенца.
— Отойдите.
Эвелина сделала шаг назад. Она крепче прижала к себе конверт. Серафима Романовна оскорбленно замерла.
— Это что еще за фокусы? — она надменно подняла бровь. — Перед людьми не позорься. Клим, давай нашу, поздравительную!
Дядя Клим сполз с капота, поудобнее перехватил ремни и растянул меха. Баян взял первую ноту так, что голуби с крыши приемного покоя ушли разом, все стадо.
Эвелина повернулась к мужу.
— Всеволод. Руки.
Он не понял. Он смотрел на нее и на мать по очереди, как человек, которого просят выбрать между двумя одинаковыми пакетами.
— Руки подставь, — повторила она. — Вот так. Ладонь под голову. Держи крепко, он легкий.
Синий конверт перешел к отцу. Всеволод принял сына с той осторожностью, с какой берут чужую дорогую технику, и застыл, чуть отставив локти.
— Автолюлька в машине пристегнута?
— Да, я же говорил, я по правилам…
— Хорошо. Через час привезешь его по адресу, который я пришлю. Один. Без матери, без Клима, без фотографа.
Белая «Киа» уже подкатила к бордюру и мигнула аварийкой. Эвелина пошла к ней, придерживая живот ладонью. Шаги давались короткие, шов не давал разогнуться, и от этого казалось, что она идет медленно и величественно, хотя ей просто было больно.
— Эвелина! — голос свекрови ударил в спину. — Ты куда? У нас стол накрыт! Двенадцать человек сидят, Ася с шести утра на ногах!
Вот, значит, как. Стол. Двенадцать человек.
Эвелина не обернулась. Она открыла заднюю дверь, села, поставила сумку в ноги и сказала водителю:
— Едем.
— А ребеночек? — водитель посмотрел в зеркало. — Вы же из роддома.
— Ребенок с отцом.
Машина тронулась. Баян за спиной доиграл начатую фразу и оборвался на середине. Эвелина зашла в настройки телефона, выключила основную симку, оставив только виртуальную, и отправила Всеволоду в мессенджер адрес гостиницы. Двое суток были оплачены еще вчера.
Номер оказался на первом этаже, с окном в стену соседнего дома. Эвелина легла на покрывало, подложив под колени вторую подушку, и минут десять просто дышала. Потом посчитала: последнее кормление было в половине девятого. Грудь тяжелела и начинала гудеть.
Он приехал в двадцать минут третьего.
Не через час.
Эвелина открыла дверь и первым делом забрала конверт. Давид спал, но лицо у него было красное и мятое, как у человека, который долго кричал и устал.
— Он в машине орал, — сказал Всеволод. — Всю дорогу. Мама говорит, укачало.
За его спиной в коридоре стояли два пакета и знакомая клетчатая сумка.
— Она внизу, — быстро добавил он. — В машине сидит. Я сказал, что не поведу.
— Что в пакетах?
— Подгузники. Пеленки. Мама собрала, у тебя же дома все осталось. И контейнеры. Суп, котлеты, компот из сухофруктов, ты же любишь.
Эвелина посмотрела на пакеты. Подгузники были нужны. Ничего детского она с собой не взяла, все лежало в комоде на Панфилова.
— Занеси. Спасибо.
Она села на кровать боком, придерживая шов, и начала расстегивать конверт. Всеволод стоял над ней и переминался.
— Эль. Ну поехали домой. Люди сидят с одиннадцати. Тетя Ася два дня готовила, там холодец, каравай этот ее. Ну покажемся на двадцать минут, и все разойдутся.
— Нет.
— Тебе же лежать надо. Тут кровать эта… а дома нормально все.
— Всеволод, там двенадцать человек. Мне надо расстегнуть халат и покормить ребенка каждые два часа. Я после операции хожу до туалета три минуты.
— Ну мама бы помогла…
Давид завозился и заплакал тонко, на одной ноте. Эвелина попыталась подтянуться выше на подушку и не смогла — живот отозвался так, что она замерла.
— Подними меня, — сказала она. — За плечи.
Он поднял. Придержал, подложил подушку под локоть, накрыл ее пледом с кресла. Пока Давид ел, Всеволод сидел на другой кровати и смотрел, и лицо у него было счастливое и растерянное одновременно.
— Он на деда похож, — сказал он вдруг. — На мамином фото который. Тот же нос.
— У него еще нет носа.
— Есть.
Потом он ушел. Сказал: «На час, гостей выпроводить, неудобно». Вернулся в половине двенадцатого, на такси, потому что за столом ему налили. Тихо разулся у двери, долго и старательно мыл руки в раковине, потом встал над кроваткой, которую администратор нашла где-то в подсобке, и стоял, пока Эвелина не сказала:
— Ложись.
Ночью Давид проснулся в три. Всеволод встал первым, взял его на руки — уже без страха, ловчее, — и носил по номеру от окна к двери, шепча какую-то ерунду про танки и про рыбалку. Потом лег рядом с Эвелиной, положил ладонь ей на бедро, поверх пледа.
— Нельзя, — сказала она.
— Я знаю.
Так и лежали. Она не отодвинулась.
Утром он принес из холла две чашки бесплатного кофе и вафли в упаковке.
— Мама после обеда завезет борщ.
— Пусть не завозит.
— Эль, ну хватит уже, а? Ну поорала она у роддома. Она внука ждала четыре года.
Эвелина отставила чашку.
— Всеволод. У нас оплачено до утра пятницы. В пятницу мы на Панфилова не поедем.
— В смысле? — он даже перестал жевать. — А куда?
— Я снимаю квартиру.
Он засмеялся. Правда засмеялся, коротко, будто она пошутила про погоду.
— Ты после наркоза еще, — сказал он. — У нас две комнаты, ремонт, кухня десять метров. Какая квартира, зачем?
— Потому что у твоей матери есть ключи от этих двух комнат. И право заходить, когда ей удобно. Потому что квартира ее.
— Она нам ее дала!
— Она нам ее не дала. Она нас туда пустила.
Это была правда, и они оба ее знали четыре года. Двушка на Панфилова была куплена Серафимой Романовной в двенадцатом году и оформлена на нее. «Перепишу на Всеволода, когда мозги появятся» — так это звучало на всех праздниках, и все смеялись, и Всеволод громче остальных.
— Ты знаешь, сколько стоит съем? — он поставил чашку. — У меня машина в кредит, восемнадцать в месяц. У тебя декретные.
— У меня триста двадцать тысяч на отдельном счете. И два клиента, которым я в декрете сдаю отчетность. Я посчитала.
— То есть ты все посчитала. — Он встал и подошел к окну, где смотреть было не на что, кроме кирпича. — Как удобно. А спросить меня?
— Я тебя спрашивала. У роддома. Я тебя спрашивала про шары.
Вечером она позвонила матери в Липецк. Лариса Петровна выслушала все, помолчала и сказала:
— Приеду в пятницу утренним. На десять дней, больше не отпустят, у меня Валентина в отпуске.
— Спасибо, мам.
— Эля. Может, зря ты так резко? Она женщина шумная, но не злая. Одна сына поднимала.
— Я не резко. Я четыре года не резко.
Квартиру смотрела Оксана. Эвелина висела в видеозвонке и командовала: покажи стояки, включи горячую воду, открой окно, где ближайшая аптека. Однушка на Кирова, сорок первый дом, второй этаж, тридцать восемь тысяч плюс коммуналка, стиральная машина есть, кроватку поставить некуда, кроме как в угол у балкона. Залог Эвелина перевела с телефона, лежа на боку, пока Давид спал у нее в изгибе руки.
В пятницу они заехали на Панфилова за вещами.
Стол в большой комнате был еще не разобран. Каравай лежал на блюде, надкушенный с одного края, и под целлофаном уже начал сохнуть. На стене висели буквы из фольги: «МАЛЬЧИК». Серафима Романовна в халате протирала пол в коридоре и, когда они вошли, не разогнулась.
— Явились.
— Здравствуйте, — сказала Эвелина.
— Здравствуй. — Свекровь выпрямилась, поставила тряпку в ведро и вытерла руки о полотенце на плече. — Фотограф пять тысяч взял. За то, что снимал, как ты в такси садишься. Хорошие кадры, для истории.
— Мам, — сказал Всеволод.
— Что «мам»? — Она посмотрела на конверт в руках сына. — Дай сюда. Он же перегрелся у тебя, весь красный. Шапку кто так надевает, уши наружу.
И она забрала Давида, ловко, одним движением, и он у нее сразу перестал хныкать. Она поправила ему шапку, подтянула чепчик, качнула на руках раз, другой, и в квартире стало тихо. Эвелина стояла и смотрела и ничего не говорила. Она видела, что свекровь держит правильно. Лучше, чем Всеволод.
— Что вы там придумали, — сказала Серафима Романовна, не поднимая глаз от внука. — Съем какой-то. Люди уже звонят, спрашивают, почему невестка из роддома уехала одна. Мне что отвечать?
— Что мне было больно и я хотела лечь.
— Больно ей. — Свекровь наконец посмотрела на нее. — Мне тоже было больно. Меня из роддома вообще никто не встречал, я с Севкой на автобусе ехала, двадцать минут стоя. И я никому спектакль не устраивала.
— Я и не устраивала. Я уехала.
— Ты уехала с моим внуком на руках у моего сына, у всей улицы на глазах.
— Я уехала без него. Я его вам оставила. На час.
Серафима Романовна открыла рот и закрыла. Потом сказала уже другим тоном, ниже и спокойнее:
— Всеволод с тобой не поедет.
Он не поехал. В тот вечер он сказал, что надо помочь матери с уборкой и разобрать стол, что тетя Ася оставила посуду, что он приедет завтра к обеду. Эвелина с матерью и Давидом уехали на Кирова на такси, с двумя сумками, коробкой пеленок и разобранной кроваткой в багажнике.
Первая неделя была длинная. Лариса Петровна варила, стирала, носила Давида по коридору и не задавала вопросов, только один раз, перемывая бутылочки, спросила в раковину:
— Он тебе сколько дал?
— Пять тысяч на такси и продукты.
— Понятно.
Всеволод приезжал каждый день после работы. Привозил пакеты — вечно то, о чем не просили: три упаковки салфеток, воду, шоколад, один раз бесполезный электрический подогреватель бутылочек, который не подходил к их бутылочкам. Сидел с сыном на диване, включал на телефоне какие-то шумы дождя, засыпал вместе с ним. Ночевать оставался через раз. Вещи его так и лежали на Панфилова, в шкафу с зеркальной дверцей.
На девятый день он пришел трезвый, серьезный и с бумажкой в кармане.
— Мама записалась к нотариусу. На четырнадцатое. Дарственная. Квартира на меня.
Эвелина в этот момент вешала на сушилку ползунки. Она довесила все, что было в тазике, и только потом ответила:
— Хорошо.
— Что «хорошо»? Эль, это двушка. Это шесть миллионов. Мы за нее двадцать лет платить будем, если сами.
— И условие какое?
Он посмотрел в сторону.
— Что мы живем там. Что она внука видит. Ну а как иначе, это же… она же не просто так.
— Значит, не дарственная. Значит, аренда с оплатой натурой.
— Ты можешь один раз, — он повысил голос и сразу оглянулся на кроватку, — один раз не разговаривать со мной как с должником по акту сверки?
— Я не поеду на Панфилова.
— Из-за баяна?!
— Из-за того, что ты за четыре года ни разу не сказал ей «нет». Ни про ЗАГС, ни про наши окна, которые она заказала без нас, ни про то, что она заходит в семь утра со своим ключом. Ты не скажешь и потом. И жить с этим буду не ты, а я.
Он ушел, не доев. Четырнадцатого не приехал вообще, ни утром, ни вечером, только написал ночью: «Она отменила. Довольна?»
Лариса Петровна уехала в субботу. На вокзале, уже с ноги на ступеньку, сказала:
— Он мальчик неплохой. Просто ему всю жизнь удобно было.
— Я знаю.
Одна с Давидом Эвелина продержалась четыре дня и на пятый поняла, что не может поднять его из кроватки, не сгибаясь, а сгибаться было еще нельзя. Пришлось звонить Всеволоду и просить приехать пораньше. Он приехал. И на следующий день тоже. Кричать они перестали, разговаривать почти тоже: он приходил, брал сына, гулял с коляской вокруг дома, потом ел то, что было, и уезжал в десять.
В четверг, в половине первого, когда Давид только-только уснул после трех часов ора, в дверь позвонили. Потом еще раз. Потом длинно, не отпуская кнопку.
— Эвелина! Открывай, я знаю, что ты дома!
Она стояла в коридоре в халате, с волосами, собранными резинкой от подгузников, и слушала, как за дверью Серафима Романовна что-то говорит тете Асе про подъезд, в котором пахнет кошками.
Давид заплакал.
Эвелина открыла.
Они пробыли четыре часа. Тетя Ася сразу пошла на кухню и переставила все банки, потому что «крупа у окна отсыреет». Серафима Романовна развесила в комнате привезенные вещи, сообщила, что кроватка стоит на сквозняке, что ребенка перекармливают, что живот у него от нервов матери, что сцеживаться надо было с первого дня, и достала из сумки полтора килограмма мороженого мяса, которое не влезло в морозилку. Уходя, она поцеловала Давида в лоб, а Эвелине сказала почти мягко:
— Худая ты. Ешь. И не воюй, тебе сейчас нельзя.
Вечером Всеволод пришел с работы и с порога понял, что что-то не так, потому что в квартире было слишком чисто.
— Ты дал ей адрес, — сказала Эвелина.
— Она мать. Что я скажу — не дам?
— Да. Именно это.
— Эль…
— Слушай меня, я не буду повторять. — Она говорила тихо, потому что Давид опять только уснул. — Дверь в этой квартире открывается тем, кто позвонил заранее и с кем я согласилась. Всем. Оксане, моей маме, твоей маме. Если ты не можешь сказать это своей матери, живи у нее. Я не буду тебя выгонять и не буду тебя уговаривать. Просто выбери, где ты спишь.
Он спросил, серьезно ли она. Она ответила, что серьезно. Он взял ветровку и уехал.
Его не было четыре дня. На пятый Эвелина узнала от Оксаны — та случайно встретила тетю Асю в поликлинике, — что квартиру на Панфилова сдают. Серафима Романовна пустила туда семью с двумя детьми за сорок две тысячи, с первого числа, вещи Всеволода перенесла в свою комнату на балкон.
Он приехал вечером того же дня, с большой спортивной сумкой и коробкой из-под монитора, в которой лежали его инструменты, зарядки и почему-то настольная лампа.
— Мать сдала квартиру, — сказал он, ставя коробку в коридоре. — С первого. Уже въехали.
— Я слышала.
— Она говорит, раз нам не надо, пусть хоть деньги идут. — Он снял кроссовки, поставил их ровно, носками к стене. — Сказала, что я взрослый и что сам себе теперь жилье оплачиваю.
— Сколько ты можешь давать?
— Тридцать. Останется чуть-чуть на бензин.
— Тогда коммуналку буду я.
Он кивнул. Прошел в комнату, посмотрел в кроватку, но брать не стал, только поправил пеленку. Потом сел на диван, потер лицо руками и сказал в пол:
— Я не то чтобы согласился, ты пойми. Я просто устал.
— Хорошо.
— И спасибо ты от меня не жди.
— Не жду.
В следующий вторник, в семь вечера, снизу позвонили в домофон. Эвелина как раз мыла бутылочку и слышала, как трубка в коридоре ожила знакомым голосом. Всеволод вышел из комнаты, послушал, ответил: «Я спущусь». Надел ветровку прямо на футболку и вышел.
Он был во дворе минут двадцать пять. Эвелина видела их из окна: свекровь в пальто с брошью, два пакета у ее ног, Всеволод, стоящий к дому боком, и как он один раз развел руками, а потом сунул их в карманы и так и держал до конца.
Вернулся один, с пакетами. Разулся, поставил пакеты на кухне, вынул контейнеры и стал ставить их в холодильник, разбирая, что куда.
— По субботам, — сказал он, не оборачиваясь. — С двенадцати до двух. И утром звонит, спрашивает, можно ли.
Эвелина закрыла воду.
— А если не в субботу?
— Я сказал, что не открою.
Он закрыл холодильник и посмотрел на нее — не победно, а как человек, который только что сделал дома неприятную, но нужную работу, вроде прочистки сифона.
— И про баян я отдельно сказал.
— Что сказал?
— Что если с баяном — то Клим пусть на улице стоит.
Из комнаты завозился Давид, коротко, пробуя голос. Всеволод вытер руки о джинсы и пошел к нему первым.
