— Не путайся под ногами, Галя, у нас сегодня очень важные гости, — велела Лариса, отстраняя меня от крыльца моего же собственного дома.
Она поправила лёгкий шифоновый шарфик, который на фоне нашей старой, покрытой мхом антоновки смотрелся так же уместно, как бриллиантовая диадема на председателе колхоза.
Я прислонилась к дверному косяку и с искренним исследовательским интересом посмотрела на золовку. Еще в среду Лариса звонила моему мужу, своему родному брату Сергею, и жалобно просила разрешения «пожарить пару сосисок в узком семейном кругу» в честь ее пятидесятилетия. Мы с Сережей люди не жадные. Дача досталась мне от родителей, а за десять лет мы с Сергеем превратили запущенный участок в уютное место для отдыха с аккуратным газоном, кованой беседкой и морем цветов. Несколько лет назад Сергей отдал сестре запасной ключ от калитки, чтобы она могла иногда заезжать за яблоками. Как выяснилось, Лариса восприняла его как документ на право собственности.
Но «узкий круг» начал приобретать масштабы татаро-монгольского нашествия еще с восьми утра.
Сначала в наши открытые ворота втиснулся белый фургон с надписью «Элит-Кейтеринг». Из него высыпали хмурые парни в униформе и принялись таскать на мою лужайку складные столы, шатры и коробки со стеклом. За ними прибыл флорист — нервный молодой человек, который попытался воткнуть композицию из искусственных орхидей прямо в мою грядку с сортовыми пионами, за что был немедленно изгнан Сергеем за баню.
Выгонять работников я не стала: они выполняли оплаченный заказ и ни в чём не были виноваты. Лариса клялась, что гостей будет немного и всё уберут в тот же вечер. Я предупредила Сергея, что позволю Ларисе провести праздник, но если она начнёт выдавать нашу дачу за свою или унижать нас перед гостями, молчать не стану.
А потом приехала сама юбилярша с мужем Аркадием. Аркадий, владелец оптовой фирмы по продаже мебельной фурнитуры, вышел из своего огромного черного внедорожника с таким видом, будто приехал принимать капитуляцию.
— Галина, скажи своему, пусть уберет эту рухлядь от ворот, — бросил он вместо приветствия, кивнув на нашу вполне приличную, только что вымытую «Ниву». — Сейчас приедут солидные люди, банкир, Ирочка Леонидовна из ритейла. Мне не нужно, чтобы они думали, будто у нас тут стоянка металлолома. Я медленно выдохнула.
— Аркадий, — спокойно ответила я. — Эта «рухлядь» стоит на нашем парковочном месте. А вот ваш джип сейчас задним левым колесом продавливает мне дренажную систему. Уберите машину. Колесо стоит прямо на пластиковой решётке водоотвода. Она уже прогнулась, а после первого ливня здесь будет болото. Аркадий снисходительно усмехнулся:
— Ой, Галя, не грузи своими огородными проблемами. Я вам ещё весной говорил, что нужно заказать альпийский газон! Он самовосстанавливающийся. Ему нужна особая щелочная среда, я читал. Итальянская технология!
— Аркадий, — я слегка улыбнулась, — это обычный мятлик вперемешку с клевером. И ему нужна слабокислая почва, которую Сережа два года балансировал торфом, а не ваши итальянские фантазии.
— Вечно ты со своим колхозным менталитетом лезешь в элитный ландшафтный дизайн! — взвизгнул оптовик, краснея. Я лишь пожала плечами и пошла на кухню, решив наблюдать за этим театром абсурда из партера.
К двум часам дня наша дача преобразилась до неузнаваемости. На веранде играл струнный квартет, нанятый фотограф бегал по участку, выбирая ракурсы, а по дорожкам дефилировали дамы в вечерних платьях и на каблуках, которые безжалостно дырявили наш многострадальный мятлик.
Лариса порхала между гостями. Я стояла у открытого окна кухни и прекрасно слышала, как она проводит экскурсию.
— Да, это наше маленькое загородное поместье, — вещала золовка, обмахиваясь веером перед высоким седым мужчиной. — Аркаша столько сил сюда вложил! Мы решили сохранить стиль рустик. Никакого пафоса, только природа.
Седой мужчина, видимо, тот самый банкир, одобрительно кивал. В этот момент на крыльцо поднялся мой Сережа. Он только что закончил чинить насос в скважине, поэтому был в своих любимых выцветших рабочих штанах и клетчатой рубашке. Руки он вытирал ветошью.
Увидев брата, Лариса побледнела так, что сквозь тональный крем проступили веснушки. Она подскочила к нему, нервно озираясь, и зашипела, но так, чтобы гости не услышали:
— Сережа! Ты в каком виде?! Я же просила не отсвечивать! Уйди в сарай или за дом, не позорь меня перед заказчиками! Сережа остановился. Мой муж — человек немногословный, спокойный, как скала. Он посмотрел на сестру своим тяжелым, внимательным взглядом, от которого у нее обычно сжималось сердце еще в детстве.
— Лариса, — басом сказал он. — Я у себя дома. И я иду мыть руки в свою ванную.
— Сережа, умоляю! — она сложила руки лодочкой, глаза наполнились фальшивыми слезами. — У меня тут Ирина Леонидовна, у нее сеть гипермаркетов, от нее зависит наш крупный контракт на поставку! Пожалуйста, посиди пока в летней кухне. Сергей молча отодвинул ее в сторону и прошел в дом. Я видела, как у него дрогнули желваки на скулах. Одно дело — пустить сестру отметить праздник, и совсем другое — когда тебя выгоняют в сарай с твоей же земли из-за того, что ты недостаточно гламурен для ее вранья.
Вскоре на кухню заглянула сама Лариса. — Галя, — тон ее был уже не просящим, а приказным. — Официанты не справляются. Там горячее привезли в контейнерах. Возьми поднос, помоги разнести. И улыбайся, пожалуйста. Я с интересом посмотрела на нее.
— То есть, Лариса, я правильно понимаю: ты пригласила на нашу дачу пятьдесят незнакомых мне людей, выдала наш дом за свой, а теперь предлагаешь мне поработать у тебя бесплатной официанткой?
— Ой, ну что тебе стоит? — отмахнулась она. — Мы же одна семья! Ты вечно всё усложняешь. Если кто спросит, я сказала, что вы с Сережей — наши дальние родственники, которые присматривают тут за хозяйством. Ну, типа управляющие. Это сейчас очень модно.
Она развернулась и упорхнула обратно к гостям. Официанты уже начали сгружать грязные тарелки в мою раковину. После слов про «управляющих» я окончательно поняла: разговаривать с Ларисой наедине бессмысленно. Она врала перед людьми — значит, и правду услышит при них. Я вытерла руки полотенцем, налила себе чашку чая и вышла на веранду.
Навстречу мне попался Аркадий. Он вел под руку ту самую Ирину Леонидовну — женщину лет шестидесяти, с умным, цепким взглядом, одетую просто, но в такие качественные вещи, что их стоимость не нуждалась в блестках.
— А вот, Ирочка, попробуйте это прошутто, — вещал Аркадий, подхватывая с тарелки кусок мяса. — Три года вялится в горных пещерах Калабрии. Рецепт знает только наш личный повар, я ему сырье спецбортом заказываю.
Я остановилась рядом и вежливо улыбнулась...
Ирина Леонидовна перевела на меня взгляд и вопросительно приподняла брови, ожидая, что меня представят.
— А, это Галина, — небрежно сказал Аркадий. — Она нам тут по хозяйству помогает. Галя, принеси, пожалуйста, лёд, у нас в шатре кончился.
— Лёд в морозильнике, в верхнем ящике, — ответила я. — Возьмите синий контейнер, он полный.
Аркадий на секунду завис, но Ирина Леонидовна уже смотрела не на него, а мимо, на клумбу у бани, куда Сережа утром выставил горшки с гортензиями.
— Простите, а это «Вимс Ред»? — спросила она у меня.
— «Вимс Ред», да. Только у нас она третий год не даёт вишнёвого, воды много.
— У меня та же история, — она усмехнулась. — Мне обещали бордовый, а я получила розовую тряпочку.
Аркадий торопливо потянул её к столу с прошутто и стал рассказывать про пещеры Калабрии. Я пошла на кухню, достала синий контейнер и отнесла его официанту — не Аркадию, официанту, парню лет двадцати, который к тому времени уже дважды спросил у меня, где розетка и можно ли налить себе воды из-под крана.
К четырём подали горячее. Струнный квартет сделал перерыв, Аркадий постучал ножом по бокалу и стал говорить речь про женщину, которая двадцать шесть лет несёт его семью на своих плечах и заслуживает всего самого лучшего, включая это поместье, которое они с Ларисочкой строили своими руками, вкладывая душу и последние силы. Лариса стояла рядом и промакивала уголки глаз салфеткой, чтобы не потекла тушь. Гости хлопали. Фотограф присел на корточки и снимал снизу, чтобы за спинами попал дом.
Я поставила чашку на подоконник, вышла на веранду и попросила слова.
— Я тоже хочу поздравить Ларису, — сказала я. — Лариса, пятьдесят — хороший возраст, я его прошла три года назад, ничего страшного. И, раз тут многие спрашивали про дом, я заодно всё сразу поясню, чтобы никто ни на кого не обижался. Дом и участок — мои. Достались мне от родителей, Веры Николаевны и Павла Тимофеевича, вот та антоновка у крыльца посажена отцом, ей сорок с чем-то лет. Мужчина в клетчатой рубашке, которого просили не отсвечивать, — мой муж Сергей, он инженер, родной брат Ларисы. Скважину, из которой вы сегодня пьёте воду, он бурил сам, и дренаж вокруг дома делал сам, поэтому его немного расстроил джип на водоотводе. Гостям мы всегда рады, приезжайте, только, пожалуйста, не ходите на клумбы, там пионы с именами. С юбилеем, Лариса. Столы разберут завтра.
Я не собиралась говорить про прошутто. Но Аркадий в этот момент издал странный звук, что-то среднее между кашлем и «а-ха-ха», и я добавила:
— И прошутто хорошее, кстати. Я утром выбрасывала от него упаковку.
Аплодисментов не было. Кто-то на дальнем конце стола засмеялся и тут же замолчал. Седой банкир — его звали Валерий Степанович, я узнала это позже, когда он подошёл к Сереже расспрашивать про насос, — очень медленно поставил бокал и стал разглядывать беседку с новым интересом. Аркадий сказал в воздух:
— У Гали давление. Она перегрелась.
— У меня сто на семьдесят, — сказала я. — Как в двадцать лет. Ешьте, всё остынет.
И ушла на кухню.
Дальше праздник шёл сам собой, как едет машина с заглохшим двигателем под уклон. Люди доели горячее, выпили за здоровье, посмотрели торт с золотой цифрой. Ирина Леонидовна уехала первой, часов в шесть; она нашла меня у мойки, спросила, на какой глубине скважина и не пахнет ли вода железом, я сказала — тридцать два метра, железо есть, стоит колонна обезжелезивания. Она кивнула, поблагодарила и сказала, что торт лучше, чем прошутто. Про Аркадия и его фурнитуру она не сказала ни слова. Я думаю, она всё поняла ещё на парковке, и мой тост ей ничего не открыл, а только избавил от необходимости делать вид.
К девяти на участке остались Лариса, Аркадий, двое официантов и одна нетвёрдая дама в изумрудном платье, которая сидела в беседке и ждала такси уже сорок минут. Шатры не разобрали: бригадир сказал, что демонтаж заказан на понедельник, потому что так дешевле. Лариса вошла в кухню, закрыла за собой дверь и остановилась у стола.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказала она тихо.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Она вдруг села на табуретку, прямо в своём длинном платье, и стала снимать босоножки. — Ирина Леонидовна ушла, даже не попрощавшись с Аркашей. Он на неё три месяца заходил. Через Ерохина, через жену Ерохина.
— Лариса, я предупреждала Сережу, что если ты начнёшь выдавать наш дом за свой, я скажу правду. Он тебе передавал. Я в среду ещё сказала.
— Ты сказала. — Она уронила босоножку на пол. — А ты знаешь, сколько стоил этот день? Триста восемьдесят тысяч. С квартета. Мы их взяли с кредитки Аркаши, у него склад стоит с февраля, у него фура арестована за долг по лизингу. Ему нужен был один контракт. Один. И надо было, чтобы всё выглядело так, будто у нас всё хорошо, потому что с человеком, у которого всё плохо, никто ничего не подписывает.
Я вытирала одну и ту же тарелку, наверное, минуту.
— И для этого нужен был мой дом.
— Мне пятьдесят лет, Галя, — сказала она, глядя в пол. — У меня нет дачи. У меня квартира в Химках, и та в залоге. Мне нечего было им показать. Я не могла позвать их к себе на балкон.
— Ты могла позвать их сюда и сказать: это дача моего брата, он нас пустил. Я бы вынесла им твой салат и улыбалась бы, как ты просила. Я бы даже про пещеры Калабрии промолчала.
— Ага, — она наконец подняла голову, и злость в её глазах была настоящая, живая, гораздо честнее слёз. — И они бы поняли, что у Ларисы Богдановой за двадцать шесть лет брака нет ничего. Спасибо, не надо. Уж лучше как получилось.
Она встала, подобрала босоножки и пошла к двери. У порога обернулась.
— Мама тебе этого не простит.
— Мама узнает от тебя уже сегодня, я думаю.
Лариса ушла. Через полчаса уехал джип, задев на выезде столб с фонарём, и фонарь потом две недели горел вполнакала.
Ночью пошёл дождь. Не ливень, обычный ночной дождь, часа на три. Утром вода стояла у крыльца ровным жёлтым языком, потому что решётка водоотвода была продавлена и лоток под ней разошёлся. Сережа походил вокруг, потрогал ногой, сказал: «Ну да», и пошёл пить чай. Мы весь день собирали за гостями: коробки, бой стекла, сорок с чем-то окурков в пионах, две вилки от кейтеринга, забытую в беседке сумочку изумрудной дамы, чёрное пятно на газоне, где кто-то поставил мангал прямо на траву. Из газона были выдраны каблуками аккуратные дырочки, штук триста, они потом всё лето зарастали неровно, светлыми пятнами.
Столы и шатры увезли в понедельник в шесть вечера, и грузчик попросил у меня удлинитель.
В среду я, как всегда по средам, повезла Тамару Ивановну, свекровь, в поликлинику на укол в глаз — ей семьдесят девять, у неё сетчатка, и с этими уколами мы живём уже второй год. В машине она долго молчала, а потом сказала:
— Галя, ты бы позвонила Ларисе. Извинилась бы.
— За что, Тамара Ивановна?
— Она пятьдесят лет отмечала один раз в жизни. А ты ей это на всю жизнь испортила. При людях.
— Она при людях сказала, что я у неё домработница.
— Ну сказала. — Свекровь поправила сумку на коленях. — Слова — это же слова. От слов ничего не отвалилось. А ты человека при чужих раздела.
Я ехала и думала, что спорить бессмысленно, потому что мы с ней смотрим на одно и то же с двух разных сторон и обе видим правду. Ей восемьдесят, у неё двое детей, и она тридцать лет живёт в системе, где Лариса — та, которой всегда чуть-чуть больше, потому что она девочка, она хрупкая, у неё нервы, у неё муж с фирмой. А Сережа — тот, кто приедет и починит.
— Я извиняться не буду, — сказала я. — И к вам в среду приеду, как обычно.
— Ну и слава Богу, — сказала Тамара Ивановна. — Кто ж меня повезёт.
Мы просидели в очереди сорок минут, ей поставили укол, я купила ей в аптеке капли и сырники в кулинарии напротив, потому что она их любит, и завезла домой. На прощание она сказала: «Всё равно нехорошо получилось», и я согласилась, что нехорошо.
Дренаж Сережа переделывал две субботы. Лоток на два метра пришлось менять весь, решётку тоже, старая была чугунная, такой уже не продавали, поставили композит. Плюс щебень, плюс мешок цемента, плюс два дня его выходных, которые я в счёт не включила. Семена для газона, торф, подсев. Я всё сложила, посчитала и написала Ларисе в мессенджер: «Лариса, дренаж и решётка — восемнадцать тысяч двести, материалы для восстановления газона — восемь тысяч двести. Итого двадцать шесть четыреста. Фотографии чеков прикладываю. Работу Сережа сделал сам, её не считаю».
Ответ пришёл через час: «Ты серьёзно? После всего ты ещё выставляешь нам счёт? Ты нас разорила и хочешь денег?»
Я написала: «Я хочу двадцать шесть четыреста».
Она ответила: «У Аркаши арестован счёт. Спасибо, что ты такая родня».
Потом позвонил Аркадий. Он был не пьяный, но говорил громко, как будто через плохую связь, хотя связь была отличная.
— Галина, я тебе так скажу. По-мужски. Ты меня не разорила, не льсти себе, у меня оборот сорок миллионов в год. Но то, что ты сделала, — это не по-человечески. Я в тот дом вложился, я флориста оплатил, я вам, между прочим, композицию оставил.
— Композицию из искусственных орхидей мы выбросили. Аркадий, двадцать шесть четыреста за дренаж и газон.
— Я разберусь, — сказал он и положил трубку.
Он не разобрался. Деньги пришли двадцать девятого числа — восемь тысяч. Потом через две недели ещё десять. Потом, уже в сентябре, восемь четыреста. Три перевода от Богдановой Ларисы Юрьевны, без единого слова в комментарии. Я написала ей: «Получила, спасибо». Она не ответила ни на первое сообщение, ни на второе, ни на третье. Больше мы про это не разговаривали, и до сих пор не разговаривали.
С ключом было проще, чем я думала. Сережа сам поехал к сестре в Химки в конце июля, без предупреждения, в субботу. Я не просила, я вообще старалась в это не влезать: это его сестра, тридцать восемь лет за плечами, детство в одной комнате, мать между ними. Он вернулся вечером, поставил на стол банку варенья, которую ему всучила Лариса, и положил рядом ключ от калитки.
— Отдала? — спросила я.
— Отдала. — Он помолчал. — Спросила, знает ли мать про деньги. Я сказал, что не знает.
— А она?
— Сказала: не говори. — Сережа снял часы, положил на подоконник. — И чтобы мы её больше не звали, она сюда ни ногой.
— Мы её и не зовём пока.
— Ну да.
Он посидел ещё, покрутил ключ на столе и сказал:
— Знаешь, что обидно? Что сарай. Я двадцать лет с ней всё делил. Я ей плитку в ванной клал. Я ей стояк менял, когда Аркаша фурнитурой торговал в Люберцах. А она мне — посиди в летней кухне, ты не такой красивый.
Я не стала ничего говорить. Он это уже сказал, лучше не выйдет.
Август у нас прошёл нормально и даже скучно. Приезжал сын с невесткой, жарили мясо, обсуждали, менять ли им квартиру. Газон подсеяли в конце августа, он взялся неровно, как я и ожидала. Один раз позвонил Валерий Степанович, тот банкир: он записал у Сережи телефон и хотел спросить, кто нам ставил обезжелезивание, потому что у него на участке вода такая, что бельё оранжевое. Сережа дал ему телефон конторы, а потом всё-таки поехал к нему в Опалиху и сам всё посмотрел, за деньги, как положено. Так у него появился один хороший заказчик, и это единственный побочный итог того юбилея, который можно назвать приятным. Ирина Леонидовна больше не появлялась, ничего нам не предлагала, никого не спасала и, я уверена, к сентябрю уже не помнила, как меня зовут.
Тамара Ивановна ездила на уколы по средам. Про Ларису она при мне заговорила ещё дважды. В первый раз сказала, что Лариса плачет и что Аркаша сдал джип. Во второй — в сентябре, когда мы стояли на светофоре у эстакады, — сказала:
— Она мне говорит: мама, я к ним не поеду. А я ей говорю: ну и не езди, кто тебя заставляет.
Я посмотрела на свекровь. Она смотрела прямо перед собой на красный свет и была довольна собой, как человек, который наконец нашёл решение сложной задачи. Своим способом: чтобы никто не ругался, а всё равно у неё в среду был кто-то с машиной.
Двенадцатого октября, в понедельник вечером, у Сережи зазвонил телефон. Мы ужинали в городе, в квартире, был дождь, и он как раз рассказывал, что на объекте кончились фитинги и полдня встало. Он посмотрел на экран, сказал: «Аркадий», и включил громкую связь. Он всегда включает громкую связь, когда не хочет потом пересказывать.
— Серёга, привет! — Голос был бодрый, как будто ничего не было. — Ты в городе? Выручай. У меня на складе котёл встал, второй день. Там кровь из носу надо к утру, у меня склад с товаром, там влажность, там ДСП, оно поведётся. Ты его ставил, ты его знаешь как свои пять пальцев. Приедешь? Ну ты понимаешь, я в этом ноль.
Сережа отложил вилку. Он молчал секунд десять, и я по лицу видела, что ему хочется поехать. Не из-за Аркадия — из-за котла. Он такой человек: если где-то что-то не работает и он знает, что там, скорее всего, залипло реле давления или воздух в системе, ему физически неудобно сидеть за столом.
— Записывай, — сказал он наконец. — Сервис «Термолайн», Костя, восемь девятьсот шестнадцать, дальше двести двадцать, четырнадцать, девяносто. Скажи, что от Богданова. Они выезжают ночью, у них дежурная бригада, ночной выезд стоит дороже, но приедут.
— Да ты чего, Серёг, — растерялся Аркадий. — Какой мне сервис. Мне сейчас лишних денег... Ты же родня. Тебе туда сорок минут по свободной дороге.
— Восемь девятьсот шестнадцать, двести двадцать, четырнадцать, девяносто, — повторил Сережа. — Записал?
В трубке было слышно, как хлопнула дверь и кто-то что-то спросил у Аркадия про рампу.
— Записал, — сказал Аркадий другим, севшим голосом. — Ну спасибо, брат.
Сережа положил телефон на стол экраном вниз, дожевал, отнёс тарелку в мойку и стал искать в прихожей зарядку от шуруповёрта — ему завтра нужно было на объект с утра. Из коридора он сказал:
— В субботу поедем на дачу? Надо люк на скважине утеплить, а то опять как в прошлом году.
— Поедем, — сказала я.
