Сообщение пришло в десять вечера. От брата Сергея. Без приветствия, без смайликов — только три строчки: "Завтра приезжают Раиса с Людмилой и детьми. Остановятся у тебя. Ключи передай или жди с вокзала."
Я перечитала. И сразу набрала ответ: "Сергей, я не могу их принять."
Телефон завибрировал через секунду.
— Ты чего? — голос брата был сухой, раздражённый. — Какое "не могу"? У них денег нет, ребёнок маленький, некуда идти. Бабушка сказала — к тебе.
— Бабушка сказала? А я не говорила, что согласна.
— Да это родня! Раиса — племянница бабушки, почти как тётя тебе.
— Троюродная, — тихо уточнила я.
— Какая разница?! Ты в бабушкиной квартире живёшь, между прочим. Забыла? Или думаешь, раз купила дёшево, то теперь никому ничего не должна?
Вот оно. Я знала, что это всплывёт. Не дарили мне квартиру — я выкупила её пять лет назад, отдала все свои накопления. Да, дешевле рынка, но это была честная сделка: бабушка переезжала к Сергею за город, нужны были средства на дом. Оформили через нотариуса. Но для семьи я всё равно осталась должницей.
— У меня однушка, — попыталась я удержать ровный тон. — Раиса, Людмила, двое детей — четыре человека. Им будет тесно.
— Да у них денег нет вообще! Совсем! Ты что, не понимаешь? Приедут завтра. Встречай.
Отключился.
Утром позвонила бабушка.
— Верочка, ты не переживай, они ненадолго. Раисочка с Людочкой в трудной ситуации, совсем без средств. Нельзя же людей на улице оставлять.
— Бабуль, я не оставляю их на улице. Просто у меня нет возможности четырёх человек поселить.
— Ну и что? Раньше в коммуналках семьями жили. А ты одна — куда тебе столько пространства? На диване поспишь, им кровать отдашь.
Я молчала. В горле застрял ком.
— Они уже в дороге, — добавила бабушка мягче. — Поезд придёт в обед. Сергей сказал, встретишь. Не подведи.
Я положила трубку и села на пол у входной двери. Смотрела на замок — обычный, с защёлкой. И подумала: а если они правда попытаются выломать? Сергей говорил вчера: "Если не откроешь — сами войдут."
Они считают, что я не посмею. Что испугаюсь скандала, осуждения — и открою. Потому что так всегда было. Потому что я — удобная.
Но сейчас что-то переломилось.
Я встала, взяла телефон и написала в семейный чат: "Я не смогу принять Раису и Людмилу. Моя квартира не подходит для такого количества людей. Извините."
Ответы посыпались через минуту.
Сергей: "Ты охренела вообще?"
Бабушка: "Верочка, ну как же так..."
Раиса (её добавили в чат): "Я не понимаю. Мы уже едем. У нас билеты куплены. Вера, ты же знаешь, как нам тяжело."
Людмила: "Неужели ты настолько бессердечная? Родную кровь на улицу выгоняешь?"
Я читала и чувствовала, как внутри разгорается что-то жгучее. Не злость. Ярость.
Они приехали ровно в два часа дня. Я услышала голоса на площадке: детский плач, шарканье чемоданов, раздражённое:
— Да подожди ты, Кирилл, сейчас откроют.
Дверной звонок. Один раз. Второй. Третий — длинный, настойчивый.
— Вера! Открывай! — это Раиса, звонко, требовательно. — Мы приехали!
Я стояла в двух метрах от двери. Не шевелилась.
— Вера, ты там? — теперь Людмила, помягче. — Открой, пожалуйста, устали с дороги.
Тишина.
— Да она дома, свет горит, — прошипела Раиса. — Вера! Хватит дурить! Открывай немедленно!
Я подошла ближе, чтобы они слышали.
— Я не открою. Я предупреждала, что не смогу вас принять.
Секундная пауза. Потом — взрыв.
— Как это не откроешь?! — Раиса закричала. — Ты в своём уме?! У нас ребёнок, вещи, нам некуда! Ты издеваешься?!
— Я не издеваюсь. Просто не могу вас разместить. Ищите другой вариант.
— Какой другой?! — Людмила, уже без мягкости. — У нас денег нет! Совсем! Мы к тебе не от хорошей жизни!
— Понимаю. Но это не делает мою квартиру резиновой. И не делает меня обязанной.
— Ах ты... — Раиса задохнулась. — Обязана! Эта квартира — бабушкина! Ты её почти задром получила!
— Я её выкупила. Пять лет назад. Через нотариуса. Это моя собственность.
— Да какая разница! — заорала Раиса. — Бабушка тебе подарила её! А теперь, когда семья в беде, ты нос воротишь?! Мы к тебе сразу заселимся — и точка! Нечего тут рассуждать!
Ребёнок заплакал громче. Людмила шикала на него, но голос дрожал от злости.
— Вера, последний раз по-хорошему, — Раиса перешла на ледяной тон. — Открывай. Или мы дверь выбьем. Нам терять нечего.
— Попробуйте. Я вызову полицию. У меня запись этого разговора. Угрозы взлома.
Я не записывала. Но они не знали.
За дверью повисла тишина.
Потом — шёпот. Слов не разобрать, только интонации: Раиса злая, короткими рывками, Людмила отвечает вяло, будто у неё сели батарейки. Скрипнули колёсики чемодана. Кто-то стукнул по двери ладонью — один раз, без силы, так стучат, когда уже уходят.
Я стояла ещё минут пять, пока лифт не съездил вниз и обратно. Потом прошла в комнату и посмотрела из окна.
Они не уехали. Сидели на лавочке у второго подъезда, где летом бабки караулят тень. Раиса — в чёрной куртке, слишком тёплой для сентября, с прямой спиной. Людмила качала коляску одной рукой, другой шарила в пакете. Кирилл сидел на бордюре и грыз горбушку.
Я набрала Сергея. Он не взял. Набрала второй раз — сбросил. Через минуту пришло: "Сама разбирайся."
Я села на пол у батареи и минут десять просто дышала. Потом открыла телефон и стала искать. Не отель — на отель у меня тоже не было. Хостел на Пушкинской, семейная комната, две тысячи двести за сутки. Оплатила двое суток картой, распечатала бронь на старом принтере, который перед каждым листом трещит, как будто ему больно.
Спустилась.
Раиса увидела меня и встала.
— Ага. Вышла. Проняло?
— Вот адрес. — Я протянула лист. — Пушкинская, восемь. Хостел, комната на четверых, отдельная. Двое суток оплачены. Заселение с двух, вы можете идти прямо сейчас.
Раиса взяла лист двумя пальцами, как что-то мокрое.
— Двое суток, — сказала она. — А потом что?
— А потом не знаю.
— Не знаешь. — Она посмотрела на Людмилу, будто призывая её в свидетели. — Люда, слышишь? Она нас в ночлежку сдала и не знает.
— Это не ночлежка. Там душ и кухня.
— Да мне плевать, что там! — Раиса скомкала бумажку и тут же расправила. — Мы не бомжи, чтобы по хостелам! У тебя родня стоит во дворе с детьми, а ты нам талончик выписала, как в собесе!
Аня в коляске завозилась, и Людмила наклонилась, поправила ей козырёк.
— Мам, — сказала она. — Хватит.
— Что хватит?
— Хватит. Дети устали. — Людмила забрала у неё лист, посмотрела адрес. — Это далеко?
— Три остановки на семнадцатом. От остановки метров двести.
Она кивнула и стала перекладывать пакеты на коляску. Раиса стояла и смотрела на меня. У неё было очень усталое лицо, я это заметила только тогда, во дворе, вблизи: под глазами не мешки даже, а какая-то серая ткань.
— Я твою мать в больнице навещала, — сказала она вдруг, тихо, не для скандала. — Когда ты в институте была. Ты знаешь?
— Знаю.
— И всё?
— И всё, — сказала я. — Раиса Фёдоровна, я не выкинула вас на улицу. Я не пущу вас к себе.
Она отвернулась первой. Взяла Кирилла за руку — он ел горбушку и не хотел вставать, — и они пошли к арке, и коляска подпрыгивала на плитке.
Вечером приехал Сергей. Позвонил снизу, я открыла. Он вошёл, не разуваясь, дошёл до кухни и сел на мой единственный табурет.
— Ну ты дала, конечно.
— Чай будешь?
— Не буду.
Он повертел в руках солонку. Сергей всегда что-нибудь вертит, когда собирается говорить неприятное.
— Я тебя просил на две недели. Две недели, Вера. Люда бы работу нашла, они бы сняли что-нибудь.
— За две недели? На что снять?
— Ну что-нибудь бы. Крутились бы.
— А почему они не у тебя? У тебя дом, сто двадцать метров, мансарда пустая стоит.
Он поставил солонку.
— У меня бабушка. У меня Оксана с двумя. У меня мансарда без отопления, там сейчас плюс десять.
— У меня однушка тридцать четыре метра.
— Это разные вещи!
— Чем?
Он молчал секунд пять. Потом сказал, глядя в стол:
— Тем, что я им должен. А ты нет.
Я села на подоконник, потому что больше сидеть было негде.
— Сколько?
— Триста пятьдесят.
— С какого года?
— С девятнадцатого. — Он потёр лицо ладонями. — Я тогда крышу закрывал, зимой, кровельщики поставили меня в график и всё, или сейчас, или в мае. Раиса дала. Без расписки, по-родственному. Я сказал — до весны.
— И?
— И весной у меня Ксюша в декрет ушла. А потом ещё раз в декрет. — Он усмехнулся, коротко и не смешно. — Я по десятке отдавал, потом перестал. Она и не напоминала почти. Она хорошая тётка, Вера, ты не думай. Она мне пять лет назад ключи от своей комнаты давала, когда мы с Ксюшей в ссоре были.
— И когда она осталась без денег и без жилья, ты отправил её ко мне.
— Я не отправлял. Бабушка сказала — к Вере, я согласился.
— Ты написал: "Ключи передай или жди с вокзала". Бабушка так не пишет.
— Ну написал. — Он поднял голову. — А что мне было делать? Сказать ей: Раиса Фёдоровна, живите у меня, я вам должен триста пятьдесят и отдам, когда сдохну? Ксюша меня из дома выставит быстрее, чем ты меня сейчас.
Вот и всё. Он смотрел на меня почти с надеждой — как будто, если я поняла причину, я сразу пойду за постельным бельём.
— Значит, ты хотел рассчитаться с ней моей квартирой, — сказала я.
— Я хотел передышку. Не выворачивай.
— Сергей, у меня есть работа с восьми, инвентаризация в конце месяца и одна комната. Я не передышка.
Он встал, задел табуретом стену. У двери обернулся.
— Восемь тысяч на хостел ты нашла. А две недели найти не могла.
— Восемь четыреста, — сказала я. — И это разные вещи.
Он ушёл, не хлопнув. Хлопать — это Раиса, а брат у меня из тех, кто закрывает дверь аккуратно и потом две недели не звонит.
Четверг и пятница прошли обычно. У нас в фирме конец квартала, я сижу на материальной группе, и мне привозят накладные с грязными краями, потому что кладовщик держит их на капоте. В чате семьи было тихо, только бабушка один раз написала: "Верочка, я тебя не узнаю." Я не ответила. Не потому, что решила наказать, а потому, что не придумала, что там отвечать. Всё, что приходило в голову, начиналось словом "но".
В субботу утром позвонила Людмила.
— Вера, здравствуй. Я не по поводу... Я спросить. Ты не знаешь, где тут можно работу быстро? Хоть какую. У меня опыт — касса, пекарня, я в Тюмени в пекарне три года.
— Вы где сейчас?
— Ещё на Пушкинской. Я за третьи сутки сама заплатила, у меня было немного отложено на садик Аньке. — Пауза. — Мама к Сергею уехала вчера. С Кирюшей.
— А ты?
— А я тут. Мы поругались.
Я записала на обратной стороне накладной: Наташа, сестра, "Крендель" на Восстания. У Наташи с работы сестра держит маленький цех, четыре человека и витрина. Я знала, что там всё время кто-то уходит.
— Позвоню сегодня. Ничего не обещаю.
— Спасибо, — сказала она и сразу отключилась, как будто боялась, что я передумаю.
Наташа обещала спросить. В воскресенье Людмила пришла сама, вечером, в начале девятого, без звонка. С Аней на руках и с двумя сумками. Я открыла дверь и стояла на пороге.
— Я не заселяться, — быстро сказала она. — Я на две ночи. Вера, честно, на две. У меня триста рублей.
Аня спала у неё на плече, лицо красное, во сне дёргала ногой.
Я всё думала потом, был ли это момент, когда я себя предала. Нет. Я стояла и считала: у меня понедельник, вторник, среда, у меня диван и раскладушка у соседа Игоря на балконе, и у меня одна женщина с ребёнком, а не четыре человека, которых мне назначили телеграммой.
— До пятнадцатого, — сказала я.
— Что?
— Сегодня восьмое. До пятнадцатого. Ты за это время находишь работу и комнату. Кровать ваша, я на кухне. Курить на балконе не выходишь, я не курю и не хочу, чтобы у меня пахло. Продукты пополам, как получится. И ещё: ты не приводишь сюда мать. Даже на час.
Людмила смотрела на меня секунду, потом кивнула.
— Хорошо.
— И не рассказывай мне, что тебе тяжело. Я знаю, что тяжело. Просто делай.
— Хорошо, — сказала она опять и внесла сумки.
Первую ночь Аня просыпалась в час и в четыре. Во второй раз она плакала минут двадцать, и я лежала на раскладушке, смотрела в темноту, где над мойкой капало, и злилась — на кран, на себя, на Сергея, на всех по очереди. Утром я перепутала в накладной девятьсот и девятнадцать и получила от Валерия Ивановича вопрос, всё ли у меня в порядке дома. Я сказала, что всё.
В среду Раиса пришла.
Я услышала её ещё в лифте — она говорила с кем-то по телефону громко, объясняя, где стоит. Позвонила один раз и сразу заговорила через дверь:
— Люда! Люда, открой, я знаю, что ты здесь!
Людмила вышла из комнаты в моей футболке, с мокрыми руками — она мыла Ане бутылочку.
— Мам, дети спят.
— Один спит! — крикнула Раиса. — Второй у меня в машине сидит, между прочим, у чужих людей! Открой, я хочу в глаза посмотреть.
Людмила посмотрела на меня. Я мотнула головой.
— Мам, я выйду на площадку.
— Не надо на площадку! Я хочу зайти! Я, значит, в дом не гожусь, а ты годишься?
— Ты сама уехала.
— Я уехала, потому что меня в ночлежку сунули, а ты за мной не поехала! — Голос у Раисы сорвался. — Ты меня променяла на койку, Люда! На койку!
Людмила открыла дверь и вышла, придержав её ногой. Я стояла в коридоре и всё слышала, и не могла не слышать — там четыре метра.
— Я работу нашла, — сказала Людмила. — С понедельника, в пекарне на Восстания. Утренние смены.
— С кем ты Аньку оставишь?
— Здесь через дом группа домашняя, женщина берёт с двух лет. Двенадцать тысяч.
— Двенадцать тысяч! — Раиса засмеялась. — А зарплата у тебя какая?
— Тридцать две.
— И комната пятнадцать. И жрать что?
— Мам.
— Ты меня в Балашов отправляешь, к Тамарке, я поняла. Я всё поняла.
— Я тебя никуда не отправляю. Я не могу тебя нигде поселить, у меня самой ничего нет!
— У тебя сестра двоюродная есть, у которой квартира, — сказала Раиса громко, специально, в мою сторону. — Только у неё пороги узкие.
Потом лифт, потом тишина. Людмила вернулась, села на табурет и сидела так, пока Аня не завозилась.
— Она сама не в себе, — сказала Людмила. — Она комнату свою продала в двадцатом. Восемьсот тысяч. Двести Сергею, остальное мне на первый взнос по ипотеке, а ипотеку я не взяла, потому что Витя запретил, у него доход неофициальный. Деньги ушли на машину, машина осталась Вите.
— Триста пятьдесят, — сказала я.
— Что?
— Сергей говорит, что взял триста пятьдесят.
Людмила подняла глаза.
— Может, и триста пятьдесят. Она мне про двести говорила. — Она поводила пальцем по краю табурета. — Она путает. Или я путаю.
Больше мы к этому не возвращались. Я поняла одну вещь, которую до этого не понимала: у них там не подлость и не план. У них там пятилетняя куча, в которую все по разу что-то положили, и теперь никто не помнит, сколько чего, и каждый считает себя тем, кто дал больше.
В пятницу вечером позвонил Сергей. Начал с середины, как всегда:
— Слушай, есть вариант. Раиса согласна к сестре в Балашов, там дом, там ей нормально будет. Но она без денег не поедет, ей надо хотя бы двести, у Тамарки самой пенсия. Я двести сейчас не вытащу, у меня осенью Кирюхе... то есть Матвею в секцию и зимняя резина. Дай двести, я тебе отдам с марта, по частям.
Я слушала, как за спиной Людмила гремит формой в моей маленькой духовке — она пекла что-то на пробу, потому что в понедельник у неё смена и она нервничала.
— Нет, — сказала я.
— Вера.
— Нет. Это твой долг.
— Это семья, а не долг!
— Это долг. Ты брал, ты не отдал, и ты это знаешь лучше меня.
Он задышал в трубку.
— То есть ты можешь, но не дашь.
— У меня есть сто девяносто на балкон, — сказала я. — Пятый год стоит с деревянными рамами, зимой я в комнате в двух свитерах сижу. Я не отдам их за то, чтобы тебе стало спокойно.
— Балкон, значит, важнее.
— Да, — сказала я. И удивилась, как легко это выговорилось.
— А Людке ты, между прочим, дала.
Он уже знал. Наверное, Людмила сказала матери, а мать ему.
— Дала. Тридцать пять. На залог, на первый месяц и на садик.
— А матери её — нет.
— Людмила ко мне пришла и попросила. Сама. И она отдаёт по пять тысяч с зарплаты, мы записали. — Я помолчала. — А за Раису Фёдоровну ко мне приходил ты. И не просил, а распоряжался.
— Ты счёты ведёшь.
— Веду. У меня работа такая.
Он сказал: "Ну и живи одна", — и отключился. Я стояла с телефоном и ждала, что мне будет плохо, но было в основном пусто и немного смешно от последней фразы, потому что жила я одна и до этого, и как раз в тот момент — вчетвером на тридцати четырёх метрах.
Через неделю Сергей взял кредит. Не двести — сто пятьдесят, под какие-то грабительские, я не спрашивала. И написал Раисе расписку на остаток, и Оксана, как я потом поняла, при этом присутствовала и продиктовала срок. Раиса уехала в Балашов двадцать второго, увезла с собой Кирилла на сентябрь — он всё равно ещё не школьник, ему шесть в декабре. Мне она не позвонила ни разу.
Людмила съехала девятнадцатого, на четыре дня позже нашего пятнадцатого. Комната на Тепличной, в двушке у женщины, которая живёт во второй комнате и разрешает пользоваться стиральной машиной два раза в неделю. Мы возили сумки на моей "Логане" в два приёма. На втором заходе она сказала:
— Спасибо, что не пустила тогда всех.
Я думала, что ослышалась.
— В смысле?
— Мама бы осталась. Насовсем. — Людмила смотрела в окно. — Она хорошая, я её люблю, но она бы осталась, и я бы никуда не двинулась, потому что мама всё решает. А тут пришлось.
Я не знала, что на это сказать, и сказала:
— Сумку не забудь, синюю.
Бабушка позвонила в начале октября. Голос обиженный, но говорить она уже хотела.
— Верочка, я всё думаю. Ты нас с Раисой очень унизила.
— Бабуль, я никого не унижала. Я сказала, что не могу.
— А раньше ты так не говорила.
— Раньше говорила "хорошо", а потом три дня плакала в туалете на работе. Тебе так лучше?
Она помолчала.
— Ты как отец. Он тоже такой был — молчит-молчит, а потом всё.
Мы поговорили про её давление, про то, что Оксана посадила поздний чеснок, про то, что в доме дует от входной двери. Про Раису — ни слова, обе обошли, как лужу.
А в конце ноября позвонил Сергей. Первый раз с того разговора.
— Вера. Тут дело такое: бабушке к окулисту в городскую, четыре дня подряд капли и осмотры, восьмого укол в глаз. Возить из Дубков туда-обратно я не смогу, у меня смены. Мы её в субботу завезём к тебе с вещами, она у тебя побудет, а девятого я...
Он говорил дальше про то, во сколько выедет и что бабушке нужен свой чайник. Я слушала и смотрела на новое окно на балконе — поставили в октябре, за сто семьдесят четыре, с откосами. Дуть перестало, и по вечерам стало слышно, как в соседней квартире ходит человек.
— Серёж, — сказала я, когда он закончил. — Спроси.
— Что?
— Спроси меня, могу ли я взять бабушку на четыре дня.
Он замолчал. Я слышала, как у него там работает телевизор и Оксана что-то говорит детям про руки.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Ну... — Он выдохнул в трубку. — Можешь?
— В субботу с утра могу. Только не в семь, а после десяти, я в пятницу до ночи с отчётом.
— После десяти, — повторил он. — Понял.
И мы ещё минут пять обсуждали, какие у бабушки капли и что она не любит спать головой к окну.
