У касс гипермаркета в Ярославле у Светланы Воронцовой подкосились ноги. После двенадцати часов работы в городской больнице она мечтала лишь быстрее отвезти шестилетнего сына домой. Но маленький Егор вдруг показал пальцем на молодую женщину у пекарни. На её шее сверкал сапфировый кулон, который муж когда-то подарил самой Светлане и уверял, что хранит его в запертом ящике спальни.
Вечером она открыла шкатулку — внутри было пусто. А через несколько минут домой вошёл супруг, пахнущий теми же сладкими духами, что и незнакомка. На её вопрос он ответил слишком быстро и слишком спокойно. В ту же ночь Светлана заказала скрытые камеры.
Но она ещё не знала, что измена окажется лишь началом кошмара, который едва не лишит её сына родной матери…
Камеры приехали в четверг, в пункт выдачи на Урицкого. Две штуки, маленькие, размером со спичечный коробок, в блёклой коробке с китайскими буквами. Светлана забрала посылку по дороге из сада, держала пакет в руке и всю дорогу до дома думала, что делает какую-то гадость. Дома она посадила Егора смотреть мультик, а сама с телефоном в зубах полчаса разбиралась, как подключить эту дрянь к вайфаю. Руки не слушались, пароль от роутера она вбила три раза неправильно. Одну камеру поставила в коридоре, между корешками книг на нижней полке, вторую — на кухне, за банкой с гречкой. В спальню не понесла. Сама себе объяснила это тем, что там всё равно не разглядишь, а на самом деле просто не смогла.
Артём в тот вечер пришёл в десять, с пакетом мандаринов, поцеловал её в макушку и сказал, что объект на Промышленной сдают в декабре и что он там сдохнет. Сел ужинать, рассказывал про новый кран. Светлана мыла одну и ту же тарелку, наверное, минуты три, потом поставила её обратно в раковину.
Она ждала неделю. Ничего. Артём приходил вечером, уходил утром, в субботу возил Егора на карусели в Дзержинском. В пятницу у Светланы была дневная смена, двенадцать часов, приёмное. В половине третьего, в сестринской, между двумя поступлениями, она открыла приложение, чтобы просто убедиться, что всё выключено и никого нет.
В коридоре горел свет. Артём стоял спиной, а мимо него в комнату прошла та самая, с рынка — в короткой куртке, с волосами, собранными в хвост. Звук был плохой, но слова разбирались.
— Вот эту стену можно снести, — говорил Артём. — Здесь кухня будет нормальная, а не как сейчас.
— А шкаф куда?
— Шкаф на помойку. Он ещё от её родителей.
Дальше они ушли в спальню, и камера показывала пустой коридор с ботинками Егора, поставленными носками к стене. Светлана смотрела на этот коридор ещё минуты полторы, потом заблокировала телефон, положила экраном вниз и пошла ставить капельницу мужчине сорока восьми лет с гипертоническим кризом. Домой она приехала в девять, забрала Егора у соседки снизу, накормила, уложила.
Артём вернулся в десять двадцать. Она сидела на кухне, не включая верхний свет.
— Алина, — сказала Светлана.
Он снял куртку, повесил, разулся и только потом обернулся.
— Ты что, следила за мной?
— Полгода?
— Восемь месяцев. — Он сел напротив, взял из вазочки мандарин и стал его вертеть. — Свет, я не хотел, чтоб вот так.
— А как ты хотел?
— Никак я не хотел. Оно само.
Она спросила про кулон. Он пожал плечами и сказал, что кулон лежал в шкатулке четыре года без дела, что она его надевала два раза, а вещи должны носиться. Сказал ровно, как про кран. Потом добавил, что развод всё равно нужен, что квартиру они будут делить, и что первоначальный взнос за неё дала его мать, восемьсот тысяч, и мать это помнит.
— Мать помнит, — повторила Светлана. — А ипотеку кто девять лет платит?
— Оба платим.
Это был четверг. В воскресенье Егор вытащил из-под книг камеру и понёс её отцу — показать «глазик».
Артём повертел коробочку в пальцах, посмотрел на провод, идущий к розетке, и лицо у него сделалось скучным и злым одновременно.
— Ты нас снимала.
— Я снимала свою квартиру.
— Ты психичка, — сказал он тихо, чтобы не слышал Егор. — Тебе после родов таблетки выписывали, забыла? Ты полгода ревела и на ребёнка орала. Я матери не говорил, я всё сам тянул. А ты камеры по углам. Нормальный человек так делает?
— Ты водил её сюда. При Егоре.
— При Егоре я ничего не делал. Она чай пила.
Он ушёл в тот же вечер, с сумкой. В коридоре, зашнуровывая ботинки, сказал, не поднимая головы:
— Егор со мной останется. Ты сутками на работе, его вечно то бабка забирает, то соседка. Так что не начинай.
Она думала, что это он от злости. Через две недели, в пятницу, Артём забрал сына «на выходные к бабушке» — Нина Петровна жила на Труфанова, три остановки. В воскресенье вечером Егора не привезли. Телефон Артёма был занят, потом вне зоны. Ответила свекровь.
— Свет, ну чего ты кричишь. Ребёнок спит уже. Пусть у меня поживёт, мне не в тягость. Тёма сказал, вы разбираетесь.
— Нина Петровна, привезите мне сына.
— Я тебе не такси, — сказала свекровь и положила трубку.
В понедельник Светлана отпросилась на два часа и поехала в отдел полиции. Молодой дежурный выслушал, повздыхал и объяснил, что ребёнок находится с родным отцом, что оба родителя в правах равны, что похитить собственного сына юридически невозможно и что ей нужно в суд. Он говорил не грубо, даже с сочувствием, и от этого было хуже. На улице она села в машину и минут двадцать не могла завести — не потому, что плакала, а потому, что не помнила, куда положила ключи, и три раза перебрала сумку.
Юрист нашлась через коллегу — Ирина Анатольевна, кабинет на втором этаже над магазином сантехники, восемь тысяч за консультацию, тридцать за ведение дела. Она выслушала, не перебивая, потом стала считать по пальцам.
— Так. Он уже подал иск об определении места жительства ребёнка?
— Не знаю.
— Подаст. Дальше. Что он может против вас вытащить? Только честно, я не поп, мне каяться не надо.
Светлана рассказала. Про сменный график и подработки. Про то, что в две тысячи девятнадцатом ходила к психотерапевту и полгода пила антидепрессанты, потому что после Егора не могла встать с дивана. Про камеры.
— Камеры — это плохо, но не смертельно, это ваше жильё. Таблетки — это шесть лет назад, по назначению, не в диспансере. Возьмите справку, что на учёте не состоите, это бесплатно, только очередь. График — вот это серьёзнее. Меняйте, если можете.
— Я в деньгах потеряю.
— Потеряете. Дальше. Забирать силой не надо. Из садика тайком увозить не надо. Скандалов при ребёнке не надо, вообще ничего эффектного не надо, вам это всё в акт запишут. Ваша задача — быть скучной хорошей матерью с бумажками.
Светлана в тот же день написала заявление заведующей — попросила перевести её на дневные, отказалась от двух подработок в частном центре. Тамара Сергеевна поставила подпись и сказала: «Ты понимаешь, что это минус тысяч двадцать пять?» Светлана понимала. За справкой в диспансер она ездила в свой выходной, сидела в коридоре сорок минут между женщиной с направлением на права и парнем, который приехал за той же справкой для военкомата.
Опека пришла через неделю, в четверг, в одиннадцать. Инспектор Елена Владимировна, женщина лет пятидесяти, в куртке и с папкой, обошла квартиру, посмотрела кухню, холодильник, детскую комнату, где Светлана накануне разложила игрушки, которые Егор уже год не трогал.
— Отец писал, что ребёнок остаётся дома один по ночам, — сказала инспектор, что-то отмечая.
— Он не оставался один ни разу. Когда я на сутках, его берёт Валентина Ивановна снизу или моя мама.
— Ну вот это и напишите. И расписки от них возьмите, что подтверждают.
В дверях она задержалась.
— Условия у вас нормальные. Вы главное в суд идите и не тяните, а то он сейчас пропишет, что ребёнок фактически проживает с ним, и через полгода это уже будет привычная среда.
Егора она видела у сада. Приезжала к пяти, стояла у забора; воспитательница Наталья Юрьевна знала обоих родителей и делала вид, что не понимает, что происходит. Егор выбегал, повисал на ней, рассказывал, что бабушка не разрешает лего на ковре, потому что она потом наступает. Один раз спросил:
— А ты правда всё время работаешь?
— Кто сказал?
— Папа. Он сказал, тебе некогда, и я поэтому у бабушки.
Они сидели на площадке у сада сорок минут, ели купленную в киоске булку с корицей, а потом Светлана отвела сына на Труфанова и передала свекрови в подъезде. Егор упирался и спрашивал, почему он не едет домой, а она говорила про то, что скоро, что она узнает и скажет точно. Свекровь смотрела в сторону. Уже на лестнице, когда дверь закрывалась, Светлана услышала, как Нина Петровна сказала внуку: «Ну не реви, ты же мужик».
Она дошла до машины, села и позвонила Ирине Анатольевне.
— Я не выдержу так до суда.
— Заседание двадцать третьего декабря. Восемь недель. Выдержите, вариантов нет. Вы сейчас всё правильно делаете, скучно и правильно.
В ноябре Артём приехал к ней сам, без предупреждения, в среду вечером. Привёз пакет — детская куртка, из которой Егор вырос, и наверху, в бумажном конверте, кулон.
— Алина отдала, — сказал он. — Я тебе не вор.
Светлана взяла конверт, посмотрела внутрь и положила на тумбочку.
— Она беременна?
Он помолчал, потом кивнул.
— В апреле.
— А Егор тебе зачем? Ты его в школу ни разу не записывал, ты не знаешь, какая у него группа здоровья и на что у него сыпь.
— На клубнику, — сказал Артём.
— На арахис.
Он стоял в дверях, не разуваясь, и вид у него был усталый, как в тот вечер с краном.
— Свет, ты пойми, я не хочу быть этим… который по субботам приезжает с пакетом. Меня самого отец так навещал. Я его до восемнадцати лет двенадцать раз видел, я считал.
— Так не надо было приводить её в нашу спальню.
— При чём тут это, — сказал он. И ушёл.
Кулон Светлана отвезла в скупку на Свободы через два дня. Дали девятнадцать тысяч. Она отдала их Ирине Анатольевне вторым платежом и написала в блокноте, сколько осталось.
Всё кончилось не в суде. В ноябре у Нины Петровны подскочило давление, её положили на дневной стационар, и Егора надо было куда-то девать. Алину мутило так, что она не выходила из своей однушки на Панина, а шестилетний ребёнок в чужой однушке с беременной женщиной, которую он видел четыре раза, — это оказалось не то же самое, что «Егор со мной останется». Артём взял три дня за свой счёт, отвёл сына в сад в восемь, забрал в пять, на второй день его вызвала Наталья Юрьевна и сказала, что мальчик стал тихий, ни с кем не играет и на тихом часу лежит с открытыми глазами. Ещё она сказала, что дважды за неделю пришлось менять постель.
Он привёз Егора девятнадцатого ноября, во вторник, в половине восьмого. Позвонил снизу в домофон, поднялся, поставил в коридоре сумку и рюкзак.
— Пусть пока у тебя поживёт, — сказал он. — До суда.
Светлана не бросилась на шею и не заплакала. Она спросила, где вторые сапоги, потому что в сумке был только один, и есть ли у него с собой ингалятор — Егор кашлял с октября. Ингалятора не было. Артём постоял ещё немного, потрепал сына по голове и уехал. Егор в тот вечер ел макароны и рассказывал, что у бабушки телевизор громкий. Ночью пришёл к ней в кровать и спал, упираясь коленками ей в спину, как в три года.
Девятнадцать дней. Она потом почему-то посчитала, хотя это уже ничего не меняло.
Иск Артём не отозвал. Двадцать третьего декабря они сидели в коридоре районного суда на разных концах скамейки, и он смотрел в телефон. Заседание заняло минут двадцать пять. Представитель опеки зачитала заключение — акты обследования обеих квартир, характеристика из сада, справки. Судья, немолодая женщина с усталым голосом, спросила у Артёма, поддерживает ли он требования.
— Я не настаиваю, чтобы он со мной жил, — сказал Артём, вставая. — Ребёнок сейчас у матери. Я прошу порядок общения установить. Чтоб не как получится, а по-нормальному.
— Истец уточняет требования, — сказала судья и что-то написала.
Договорились за две недели, у нотариуса и на кухне у Светланы, с Ириной Анатольевной, которая подчёркивала карандашом строчки. Каждая вторая суббота с десяти утра до воскресенья до семи вечера. Среда — с сада и до девяти. Половина летних каникул, но не подряд. Новый год через год. Алименты — соглашение, восемь тысяч в месяц фиксированно плюс половина расходов на школу и лечение; Артём сначала упирался, говорил, что у него зарплата серая и он и так будет давать, потом подписал.
— Ты правда думала, что я его у тебя заберу? — спросил он, когда они выходили от нотариуса на Комсомольскую, в снег.
— Ты правда пробовал.
— Я разозлился.
— Ты три недели злился.
Он закурил, отвернувшись от ветра.
— Мать говорит, я дурак.
— Она в чём-то права, — сказала Светлана и пошла к машине, потому что в двадцать минут шестого надо было забирать Егора с подготовишки.
Квартиру решили продавать в феврале. Спорили в основном из-за материнских восьмисот тысяч; в итоге Светлана согласилась вычесть их из его половины не полностью, а на четыреста, просто чтобы это закончилось. Ирина Анатольевна сказала, что в суде она бы отбила больше. Светлана ответила, что суд — это ещё полгода, а ей надо в июне записывать ребёнка в школу.
Однушку они с Егором смотрели в конце апреля, в Брагине, на Панфилова, четвёртый этаж без лифта, зато во дворе — школа, куда его брали, и нормальная площадка. Риелтор говорила про новые батареи и про то, что соседи сверху тихие. Егор бегал из кухни в комнату и обратно и кричал, что тут эхо. Потом остановился у окна.
— А папа будет знать, где мы живём?
— Будет, — сказала Светлана. — Он будет забирать тебя в субботу в десять, вот отсюда, от этого подъезда. И привозить в воскресенье вечером.
— А если он забудет?
— Тогда я ему позвоню, и он приедет.
Егор подумал и спросил, можно ли его кровать поставить к окну. Светлана сказала, что можно, посмотрела ещё раз на кухню, где помещался только маленький стол, и сказала риелтору, что берёт и чтобы квартиру больше никому не показывали.
