На дачу я приехала в пятницу после обеда. В электричке было душно, пакет с рассадой помялся, зато всю дорогу я представляла, как первым делом поставлю чайник, открою веранду и пойду смотреть смородину. Кусты посадил ещё мой муж Андрей — по одному на каждую годовщину нашей свадьбы. Его не стало шесть лет назад, а смородина каждое лето цвела так щедро, будто он по-прежнему возился у калитки и ворчал, что я слишком коротко обрезаю ветки. У ворот стоял незнакомый грузовик. Из кузова торчали доски, рулоны голубой плёнки и коробки с насосом. Войдя во двор, я остановилась так резко, что пакет выпал из рук. На месте смородины была голая земля. В ней темнели рваные ямы, рядом высилась куча перепутанных корней. Двое рабочих размечали прямоугольник колышками, а моя невестка Лена показывала им что-то на экране телефона. — Здесь будет настил, — говорила она. — А шезлонги поставим ближе к яблоне. Увидев меня, Лена улыбнулась так, словно приготовила сюрприз. — Ирина Павловна, вы уже приехали! К воскресенью всё закончим. Представляете, как дети обрадуются? Я подошла к вывороченным кустам. На одном корне ещё держалась медная бирка с датой нашего двадцатилетия. Андрей сам вырезал на ней цифры. Я подняла её, стряхнула землю и спросила: — Где смородина? Лена сняла солнечные очки. — Так вот же… Рабочие сказали, кусты старые. Всё равно скоро засохли бы. Мы решили поставить каркасный бассейн. Вы ведь сами говорили, что дача для всей семьи. — Для всей семьи — не значит без хозяина. — Ну что вы сразу начинаете? Мы всё оплатили сами. Вам ни копейки тратить не придётся. Из дома вышел мой сын Саша с удлинителем в руках. По тому, как он отвёл глаза, я поняла: он знал о бассейне и надеялся поставить меня перед фактом. — Мам, не кипятись. Кусты занимали много места, ягоды всё равно осыпались. А детям летом скучно. — Мне шестьдесят два, Саша. Я ещё не умерла, чтобы вы делили мою дачу и решали, что на ней лишнее. Рабочие замерли. Один даже опустил лопату. Лена вспыхнула и сказала, что всегда чувствовала себя здесь гостьей, что я цепляюсь за каждую старую доску и не даю молодым ничего изменить. Саша попросил меня не устраивать сцену.
Именно эти слова вдруг сделали меня совершенно спокойной..
Я подняла пакет с рассадой, отнесла на веранду и поставила на скамейку, чтобы петунии не пожухли на солнце. Потом вошла в дом, открыла нижний ящик комода, где у меня в папке на резинке лежат все бумаги по участку, и вернулась во двор.
— Кто из вас старший? — спросила я.
Бригадир оказался парнем лет тридцати, в кепке и в футболке с чужим логотипом. Он вытер руки о штаны.
— Я, а что?
Я развернула выписку, сверху положила паспорт.
— Участок мой. Я собственник. Работы я не заказывала и не разрешала. Собирайте инструмент, будьте добры.
Он посмотрел не на бумагу, а на Лену.
— Нам женщина сказала, что всё согласовано.
— Женщина вам не хозяйка. Хозяйка я.
Лена шагнула ко мне так, что я почувствовала запах её духов — сладкий, дорогой, совершенно неуместный рядом с вывороченными корнями.
— Ирина Павловна, вы издеваетесь? Мы аванс отдали. Двадцать пять тысяч. Бассейн уже куплен, семьдесят четыре, он в машине лежит.
— Значит, двадцать пять тысяч, — сказала я. — И бассейн пусть лежит.
Саша положил удлинитель на крыльцо и заговорил быстро, тем голосом, каким уговаривал меня в детстве не звонить отцу на работу из-за разбитого стекла:
— Мам, ну послушай. Люди приехали, у них график, они с Каширы. Давай мы хотя бы яму под настил доделаем, а с кустами потом…
— Что «потом»? Их обратно не вкопаешь.
Бригадир отошёл к калитке и стал кому-то звонить. Разговаривал недолго, вернулся уже другой — вежливый и равнодушный.
— Мы уедем. Только простой за сегодня всё равно с вас, и аванс не возвращаем, у нас в договоре прописано.
— Это уже не ко мне, — сказала я.
Они грузились минут двадцать. Второй рабочий, постарше, перед уходом кивнул на кучу корней и сказал негромко:
— Хозяйка, кусты-то живые были. Мы говорили.
Когда грузовик уехал, во дворе стало очень тихо, только гудел насос у соседей. Лена стояла возле ям и плакала — не напоказ, а зло, вытирая лицо ладонью. Саша ходил вокруг машины и трогал то багажник, то зеркало.
— Мам, ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
— Понимаю.
— Мы копили на это с зимы. Она отпуск под это подгадала.
— А смородину сажал твой отец. По кусту в год. Их было девять.
— Да что ты всё про кусты! — Он наконец повернулся ко мне. — Отца шесть лет нет, а ты живёшь как в музее. Табуретку нельзя переставить.
— Табуретку переставляй сколько хочешь, — сказала я. — Ты меня спросил про девять кустов?
Он не ответил. Собрали сумки быстро, Лена даже не зашла в дом за своим кардиганом, он так и остался висеть на спинке кресла. Машина уехала в начале восьмого.
Я поставила чайник, потом забыла про него, и он выключился сам. Сидела на веранде, пока не начало темнеть. Потом взяла фонарик, секатор, старое эмалированное ведро и пошла к куче.
Корни были вывернуты вместе с землёй, но ветки ещё держали лист, ещё пахли — тем самым смородиновым запахом, от которого у меня всегда чесались руки. Я нарезала черенков с двух десятков побегов, где древесина была этого года: сантиметров по пятнадцать, с двумя-тремя листьями сверху. Опустила в ведро с водой. Работа простая, знакомая, руки делали сами. Домой я вернулась в двенадцатом часу, вымыла лицо и легла.
Утром я позвонила Саше. Он взял сразу, значит, тоже не спал.
— Саша, я про лето. Не привозите детей в июне.
Пауза была долгая.
— Ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно. И в июле тоже.
— Мам, дети-то тут при чём? Ты на нас злишься, а наказываешь Артёма с Соней.
— Дети ни при чём. Я при чём. Я не хочу три месяца жить с людьми, которые считают, что со мной можно не разговаривать.
— Мы работаем! У Лены отпуск две недели в августе, у меня объекты! Ты знаешь, сколько стоит лагерь?
— Знаю примерно.
— Ну и как ты это себе представляешь?
— Плохо представляю, — сказала я честно. — Но это ваша забота, а не моя.
Он бросил трубку. Через час пришло сообщение от Лены — на четыре экрана. Что она с первого дня чувствовала себя в этом доме прислугой, что каждое лето мыла тут полы и таскала воду, что своей дачи у них нет и не будет, потому что Саша в двенадцатом году отказался от отцовской доли в мою пользу, «по вашей просьбе, если вы помните». Что двадцать пять тысяч они теперь просто выбросили. И в конце: «Дети будут спрашивать, почему бабушка их не позвала. Я им врать не собираюсь».
Про долю я помнила. Тогда, у нотариуса, я действительно сказала: пусть всё будет на мне, чтобы не платить лишнего и не делить бумажки. Саша согласился в ту же минуту, даже плечами не пожал. Я тогда не подумала, что Лена сидела дома с грудной Соней и узнала об этом уже потом.
Отвечать я не стала. Написала другое — Валентине через два участка: «Валя, у тебя Кирилл свободен? Ямы засыпать надо».
Кирилл пришёл в воскресенье, здоровый парень, второй курс автодорожного, привёз тачку. Работали мы часа три. Он ровнял, я подносила дёрн. Заплатила две тысячи, он сначала отказывался, потом взял.
— Ирина Павловна, а бассейн-то чего? — спросил он. — Артёмка мне весной все уши прожужжал, что у них бассейн будет.
— Не будет.
— А. Ну ладно.
Валентина потом сидела у меня на веранде, ела холодную картошку с укропом и качала головой.
— Круто ты, конечно. Я бы, наверное, поплакала и махнула рукой.
— Я и поплакала.
— И что, до сентября одна тут?
— Посмотрим.
Она посмотрела на ведро с черенками у крыльца.
— Прижмутся?
— Половина, может. В июне так себе время, но что есть.
Я нарезала грядку под школку в полутени за баней, воткнула черенки наклонно, накрыла дугами и плёнкой, оставила щели. Поливала каждый день. Утром и вечером на веранде я сдавала отчётность двум своим конторам — я двадцать лет главбухом отработала, теперь веду двух ИП на дому, шиномонтаж и мастерская по мебели. Работа скучная, но своя, и своя же копейка.
Июнь прошёл странно. Позвонить внукам я себе позволяла — Артёму по средам, когда у него нет тренировки. Он рассказывал, что папа взял отпуск на две недели и они ходили в аквапарк, потом что приехала «бабушка Тамара из Липецка» на неделю, но с ней скучно, потому что она весь день смотрит передачи. Про кусты и про бассейн он не спрашивал. Про дачу спросил один раз:
— Ба, а ты когда за нами приедешь?
— Этим летом не приеду, Тёма.
— Почему?
— Потому что мы с твоими мамой и папой не договорились.
— А, — сказал он. — Ясно.
Дети всё понимают быстрее, чем нам удобно. Он не стал допытываться, начал рассказывать про какую-то игру. Я слушала и записывала в блокнот, куда обычно пишу расходы: тысяча двести — саженцы осенью, надо заказать у Мокеевых, четыре куста, лучше сорт «Селеченская».
В конце июня приехал Саша. Один, в субботу, без звонка — привёз мешок цемента, о котором мы говорили ещё в мае, и триммер. Косил часа два, пока я варила щи. Ел молча, потом сказал:
— Я не знал, что она все выкопает. Честно. Мы говорили про три куста, которые у забора, они правда старые.
— Ты знал, что я не в курсе.
— Знал.
— Вот это и было главное, Саша. Не кусты.
Он поставил ложку.
— Мне проще было не спорить. С ней спорить — сутки потом молчит. С тобой я хотя бы поговорить могу.
— Спасибо, что объяснил, — сказала я. — Значит, я удобная, а она нет.
— Мам.
— Я не обижаюсь. Просто это так и есть.
Он походил по двору, посмотрел на ровное место, где раньше был ряд смородины, и на плёнку за баней.
— Это что?
— Черенки. С тех кустов.
Он присел, приподнял край плёнки, посмотрел. Ничего не сказал. Потом достал телефон, повертел в руках и сообщил, глядя в сторону:
— Мы, короче, дом сняли. У Кузнецовых на двенадцатой линии. Двадцать тысяч в месяц, с середины июля до конца августа.
— У Кузнецовых который? Синий?
— Синий. Там сарай хороший и вода есть.
— Понятно.
— Лена сказала, чтоб ты не думала, что мы тебе назло.
— Я так и не думаю.
Он всё-таки посмотрел на меня.
— Ты не спросишь, откуда деньги?
— Не спрошу.
— Из тех, что на бассейн. Он же куплен. Стоит у нас на балконе в коробке, боком.
Я вытерла руки и села на ступеньку. У меня было сразу две мысли, и обе неприятные своей одновременностью: хорошо, что внуки будут в двухсот метрах, и плохо, что теперь у них есть куда приезжать без меня.
— Раз сняли, значит, сняли, — сказала я.
Пятнадцатого июля они переехали. Я услышала это раньше, чем увидела: у Кузнецовых заорала музыка, потом застучал молоток. Через день Лена пришла ко мне сама, вечером, одна. Постучала в калитку, хотя раньше всегда входила.
Мы сели на веранде. Я поставила ей компот, она не притронулась.
— Ирина Павловна, я не мириться пришла.
— Хорошо.
— Я пришла сказать, что дети будут у нас. Захотите — звоните, зовите, я не запрещаю и запрещать не буду. Но я их сюда сама водить не стану.
— Договорились.
Она этого не ожидала. Помолчала, потом заговорила быстрее:
— Вы понимаете, что вы мне сделали? Я неделю в июне работала из дома с двумя детьми, у меня начальник уже спрашивал, я ли ещё работаю. Мою мать вызывала из Липецка, она мне это до смерти будет вспоминать.
— Понимаю.
— И вам не стыдно?
Я подумала.
— Нет.
— Вот в этом всё дело, — сказала она. — Вы всегда правы. Вы даже кричать не кричите. Вы просто ставите как надо, а я потом виноватая. Я сюда семь лет ездила, я тут в вашем доме полы мыла и картошку эту вашу чёртову копала. И я не могла даже своё полотенце на гвоздь повесить, потому что там висит полотенце Андрея Николаевича, которого я живым один раз видела.
Она вытерла глаза тем же злым жестом, что в тот вечер.
— И он от своей доли отказался. По вашей просьбе. За минуту. Даже мне не сказал.
— Это правда, — сказала я. — Я попросила, он согласился. Тебя я тогда не спросила и должна была бы. Но, Лена, ты ведь не про долю. Ты ведь на него злишься, а не на меня.
— Не вам решать, на кого я злюсь.
— Не мне.
Она встала, потом снова села. Долго смотрела на ровный участок земли за яблоней.
— Я думала, вы обрадуетесь, — сказала она тише. — Вот честное слово. Я представляла, как вы выйдете, а тут дети в воде визжат, и вы такая: ну надо же. Я даже видео сняла, как всё будет, показать хотела.
— Я знаю, что ты хотела как лучше.
— Только это ничего не меняет, да?
— Ничего.
Она кивнула. Забрала со спинки кресла свой кардиган, который так и висел с мая, и ушла.
Бассейн они поставили за три дня. Я его видела, когда ходила на станцию за хлебом: голубой круг за синим штакетником, вода мутноватая, шланг через дорожку. Артём с Соней визжали именно так, как она описывала.
Дети стали приходить сами. Первый раз пришли вместе, мокрые, в шлёпанцах, попросили компота, выпили три кружки, посмотрели на плёнку за баней, спросили, что там растёт, и убежали через десять минут. Я думала, что мне будет от этого хуже, чем оказалось. Потом Артём приходил чинить со мной калиточную петлю, потому что он любит инструменты. Соня приходила рисовать за столом на веранде, если у них шёл дождь. Один раз осталась ночевать — сама попросила, и Лена, к моему удивлению, отпустила, только принесла её пижаму и написала на бумажке, что Соня в последнее время просит воду ночью.
Саша заходил редко и всё время что-то делал руками: подтянул водосток, поменял прокладку в кране, привёз мне два мешка щебня на дорожку. Разговаривали мы о ерунде. Про тот июнь он больше не начинал, и я не начинала.
В начале августа приезжала Тамара Ивановна, мать Лены, — на четыре дня. Зашла ко мне «познакомиться заново», принесла зефир в шоколаде и просидела два часа, рассказывая про свою поликлинику. Про наш скандал она сказала одну фразу, уже в дверях:
— Ирина Павловна, они молодые, у них всё бегом. А мы с вами уже знаем, что ничего не бегом.
Я не поняла, за кого она, и, кажется, она сама тоже.
Черенки прижились не половина, а семь из двадцати трёх. Я откинула плёнку двадцатого августа, они стояли зелёные, с новым листом, тоненькие, как спички. Валентина пришла смотреть, поцокала:
— На следующий год пересадишь, а урожай когда? Года через три?
— Через три-четыре.
— Мне бы твоё терпение.
— У меня не терпение, Валя. У меня просто время есть.
Двадцать девятого августа они собирались уезжать. Я слышала, как хлопают дверцы, как Саша матерится, укладывая велосипеды. Ближе к обеду Лена пришла ко мне через калитку, в резиновых тапках, с мокрыми руками.
— Ирина Павловна. У меня к вам просьба, и я заранее знаю, как это выглядит.
— Говори.
— Бассейн разобрали. Он сухой, свёрнутый, два мешка и каркас. Кузнецовы сарай на зиму запирают, чужого не берут. В городе его хранить негде, у нас балкон и так забит. Можно в вашем сарае до мая?
Я подумала. Не про бассейн — про то, что она пришла спрашивать, хотя могла попросить Сашу, и он бы просто внёс и поставил.
— Можно, — сказала я. — До мая. В мае забирайте, мне там место под инструмент нужно.
— В мае заберём.
— И поставьте не в середине, а к стене, где грабли висели. Каркас вдоль, мешки сверху.
Она принесла всё сама, в два захода, не позвав Сашу. Я держала дверь. Когда она укладывала второй мешок, я сказала:
— На майские, если хотите, приезжайте. Втроём, вчетвером — как получится. Только позвоните заранее, за неделю.
Лена выпрямилась, отряхнула ладони о шорты.
— За неделю. Хорошо.
Больше мы в тот день не говорили. Их машина уехала в пятом часу, Соня махала мне из окна обеими руками. Я закрыла калитку, взяла ведро и пошла за баню поливать школку — вечер был сухой, а корни у этих спичек пока на два пальца в глубину, не больше.
