В банке было тихо, как в библиотеке. Девушка за стеклянной перегородкой несколько раз щёлкнула мышью, посмотрела на экран и сказала: — Всё. Задолженность полностью погашена. Справка будет готова через пять минут. Ирина кивнула. Она представляла эту минуту сотни раз. Думала, что заплачет, засмеётся или хотя бы почувствует, как с плеч свалится огромная тяжесть. Но плечи не распрямились. Ирина только заметила на стойке тонкую царапину, похожую на молнию, и крепче сжала ручки сумки. Пять лет назад ей принесли вещи Сергея из больницы: телефон, ключи, ремень и бумажник с двумя тысячами рублей. Ему было сорок три. Сердце остановилось прямо в мастерской, среди запаха железа и машинного масла. После похорон Ирина нашла в нижнем ящике его стола синюю папку. В ней лежали кредитные договоры, расписки и уведомления. Заём на оборудование, долг поставщику, просроченные налоги, деньги, взятые у знакомых под честное слово. На последнем листе Сергей собственноручно написал: «До конца месяца всё выровняю». Не выровнял. Мастерскую пришлось продать почти за половину её прежней цены. Покупатель понимал, что вдове некуда отступать. Потом ушли машина, дача его родителей и золотая цепочка, которую Сергей подарил Ирине на десятую годовщину. Но остаток долга всё равно казался неподъёмным. Юрист объяснил, какие обязательства она могла не принимать. Однако квартира была заложена ради мастерской, на одном из договоров стояла её подпись поручителя, а нескольким рабочим Сергей не успел выплатить зарплату. Закон раскладывал цифры по разным полкам, но совесть Ирины этого не умела. Первый год она жила словно внутри длинного серого коридора. Утром работала бухгалтером в поликлинике, вечером вела отчётность двух маленьких магазинов. По субботам мыла лестницы в новом офисном центре — там платили наличными и без задержек. Дочь Соня делала уроки на кухне. Единственную отдельную комнату они сдавали студентке, а сами перебрались в проходную. Однажды Соня не выдержала: — Мам, может, хватит? Папа ведь не спросил нас, когда всё это брал. Ей было тринадцать, но злость в её голосе звучала совсем по-взрослому. — Не спросил, — ответила Ирина. Она не стала защищать Сергея. Именно тогда впервые позволила себе признать: он не только умер — он обманул её своим молчанием. В последние месяцы говорил, что в мастерской временные трудности, улыбался за ужином и спрашивал, не поехать ли летом к морю. Наверное, действительно верил, что успеет всё исправить. Но вера не отменяла лжи. Соня ждала продолжения, однако мать лишь придвинула к ней тарелку с остывшими сырниками. — Мы вернём долги не ради папы. Ради себя. Чтобы потом никому не объяснять, почему спрятались. С тех пор они вели толстую общую тетрадь. На первой странице Ирина написала сумму, от которой у неё тогда задрожали пальцы. Каждый платёж Соня отмечала зелёной ручкой. Иногда это были сорок тысяч, иногда всего три. Цифра убывала медленно, но всё-таки убывала. Труднее всего оказалось выдерживать чужое участие. Соседки приносили банки с вареньем и говорили, что Серёжа был золотым человеком. Родственники советовали продать квартиру и начать заново. Бывшие работники мастерской отводили глаза при встрече. А Аркадий Петрович, поставлявший Сергею детали, пришёл сам. Положил на стол расписку на четыреста восемьдесят тысяч и долго смотрел на фотографию в чёрной рамке. — Мне деньги нужны, — сказал он. — Но душить вас не буду. Сколько сможете платить? — Десять тысяч в месяц. — Значит, десять. Только не пропадайте. Она не пропадала. Даже когда заболела и две недели не могла подрабатывать, позвонила заранее. Даже когда пришлось покупать Соне зимние сапоги, перевела пять тысяч и назвала дату, когда пришлёт остальное. Через три года Аркадий Петрович зачеркнул последнюю строку в своём блокноте и неожиданно принёс торт. — Я долго на Сергея злился, — признался он. — Теперь уже не знаю, на кого злиться. — Ни на кого не обязательно, — ответила Ирина. — Иногда можно просто помнить. На кладбище она почти не ездила. Деревянный крест покосился, на фотографии под стеклом проступили белые пятна. Некоторые осуждали её: муж лежит без памятника, могила запущена. Ирина молчала. Каждая лишняя тысяча означала ещё одну неделю долга, а мёртвому, как она считала, не нужен гранит, пока живые спят по четыре часа и считают мелочь до зарплаты. Но в ящике кухонного стола лежал сложенный вчетверо рисунок памятника. Простой серый камень, без ангелов, позолоты и громких слов. Она нарисовала его в ту ночь, когда выплатила первый кредит. Иногда доставала лист, разглаживала ладонью и снова убирала. Последними оставались сто восемьдесят тысяч, которые Сергей занял у Галины Михайловны, бывшей кассирши мастерской. Та давно вышла на пенсию, переехала к сыну и ни разу не позвонила с напоминанием. Ирина сама переводила ей деньги каждый месяц. Утром, перед походом в банк, она отправила последний платёж. Через минуту зазвонил телефон. — Ира, зачем сразу всю сумму? — спросила Галина Михайловна. — Я же говорила, можно потом. — Потом уже не будет. На другом конце помолчали.
— Тогда приезжай ко мне. У меня для тебя кое-что есть..
Галина Михайловна жила теперь на другом конце города, у сына, в новом доме с домофоном и консьержем. Ирина ехала туда сорок минут на автобусе, держа на коленях сумку со справкой из банка. Справку она так и не убрала во внутренний карман, хотя обычно убирала все важные бумаги сразу.
Дверь открыла сама Галина Михайловна — в халате, с мокрыми руками.
— Проходи, я пельмени варю, невестка придёт голодная.
На кухне пахло лавровым листом. Ирина села к столу, отказалась от чая, потом всё-таки согласилась. Галина Михайловна поставила перед ней чашку, села напротив и минуты две молчала, будто вспоминала, зачем звала.
— Там в коридоре коробка, — сказала она наконец. — Когда мастерскую продавали, новый хозяин всё выкидывал. Я его вещи забрала. Думала, отдам сразу, а потом как-то неудобно стало.
— Пять лет неудобно?
— Пять лет неудобно.
Коробка была из-под бумаги для принтера, заклеена скотчем, сверху шариковой ручкой написано «Сергей». Внутри лежали термос в клетчатом чехле, наручные часы с потрескавшимся ремешком, кружка с отбитой ручкой, фотография, где вся мастерская стоит у ворот в день какого-то ноября, и прикнопленный когда-то к стене рисунок: восьмилетняя Соня нарисовала машину и подписала «папина работа».
Ирина разложила это на столе. Потрогала часы, перевернула.
— Спасибо.
— Я не за этим звала, — Галина Михайловна вытерла ладони о халат. — Ир, я тебе должна сказать. Он у меня в марте брал. За три недели до всего. Сто восемьдесят и брал.
— Я знаю, там дата в расписке.
— Ты не знаешь, зачем. Он их не в дело пустил. Он ими зарплату за февраль закрыл, ребятам. А в банк в тот месяц не заплатил, там уже просрочка шла. И меня попросил тебе не говорить. Сказал: Галь, я к маю выровняюсь.
— Он это на каждом листе писал.
— Ну вот. — Галина Михайловна помолчала. — А я ведь кассу вела. Я всё видела. И как квартиру он закладывал, тоже видела, бумаги через меня шли. И тебе не сказала ни разу. Думала, не моё дело, мужики между собой разберутся.
Ирина смотрела на детский рисунок. Бумага пожелтела по краям, там, где были кнопки, остались четыре дырки.
— Ир, я вот что. Я твои переводы не тратила почти, у меня пенсия, сын кормит. Возьми обратно хоть половину. Девяносто тысяч. Мне их некуда.
— Нет.
— Ты не торопись отказываться.
— Я пять лет не торопилась, — сказала Ирина. — Если я сейчас у вас возьму, значит, я эти пять лет неправильно прожила. Оставьте себе. Или Соне на день рождения тысячу подарите, ей приятно будет.
Галина Михайловна не стала спорить. Проводила до двери, помогла перехватить коробку поудобнее, в дверях вдруг сказала, что Сергей всегда носил обед из дома и никогда не ел в столовой, потому что жалел деньги. Ирина кивнула. Про обеды она знала лучше всех, она их и складывала.
Дома коробка встала в проходной комнате возле дивана и простояла там три дня. Соня открыла её сама, вытащила часы, покрутила.
— Работают?
— Не знаю. Батарейку надо.
— Мам, а куда мы теперь всё это денем?
— Пока никуда.
Соня в июне сдала экзамены и устроилась в кофейню на Красноармейской, четыре смены в неделю. Приходила пропахшая молоком и мыла голову каждый вечер. В квартире по-прежнему жила Кристина, квартирантка, ординатор, тихая до незаметности, платила двенадцать тысяч десятого числа и мыла за собой сковородку сразу.
— Она когда съедет? — спросила Соня как-то вечером.
— В конце июля. У неё распределение.
— И мы комнату вернём?
Ирина считала в этот момент столбик в чужой накладной и ответила не сразу:
— Посмотрим.
Через неделю она взяла отгул и поехала в гранитную мастерскую на объездной. Там во дворе стояли образцы, серые и чёрные, с портретами незнакомых людей, а в вагончике сидел парень лет тридцати и ел шаурму, прикрыв её салфеткой.
Он показал каталог. Предложил габбро-диабаз, потом гранит с портретом в полный рост, потом резной крест сверху, потом овал с фотографией и золочение букв.
— Портрет обязательно надо, люди всегда берут.
Ирина достала из сумки сложенный вчетверо лист и разгладила его на столе. Простой прямоугольный камень, скруглённый сверху, и всё.
— Вот так.
— Совсем без ничего?
— Совсем.
Он пожал плечами и начал считать. Стела, подставка, цоколь, доставка, установка, гравировка, цветник, песок. Получилось девяносто пять тысяч с копейками, копейки он скинул. Сказал, что земля за пять лет уже села, ждать не надо, поставить можно в августе, очередь.
— Надпись какую?
— Имя, отчество, фамилия. Даты.
— И всё? Обычно ещё пишут. «Помним, любим, скорбим». Или от кого.
Ирина подумала.
— Напишите внизу: «От жены и дочери».
Она оплатила всё сразу, до последней тысячи, потому что не умела иначе с тех пор, как научилась платить. Девушка в соседнем окне выдала квитанцию и договор в двух экземплярах. На улице было жарко, автобус пришёл пустой, Ирина села у окна и всю дорогу держала папку с договором на коленях так же, как утром пять лет назад держала синюю папку из нижнего ящика.
Соня пришла в десятом часу. Ирина дождалась, пока та поест, и сказала сама, не стала тянуть:
— Я сегодня заказала памятник папе. Поставят в августе.
Соня положила вилку.
— Сколько?
— Девяносто пять.
— Девяносто пять тысяч.
— Да.
— У нас было сто двенадцать.
— Было.
Соня встала, отнесла тарелку в раковину и открыла воду. Мыла тарелку долго, потом закрыла кран, но воду с рук не стряхнула.
— Мам, ты сама себя слышишь? Пять лет. Я в тринадцать лет знала, сколько стоит вагон-ресторан, потому что мы с тобой считали, брать ли мне билет с чаем. Ты в декабре в поликлинику в его куртке ходила, потому что свою не купила. И вот у нас первые свободные деньги за пять лет, и ты их — ему.
— Он мой муж.
— Он твой муж, который нас в это всё засунул! — Соня повернулась. — Я не прошу его поносить. Просто я думала, теперь наша очередь. Хоть немножко.
— Соня.
— Что Соня? Ты хоть спросила бы. Не разрешения. Просто спросила.
Ирина молчала. Ей нечего было ответить именно на это, потому что не спросила она сознательно — знала, что услышит.
— Я поеду в Казань, — сказала Соня.
— В смысле в Казань?
— В прямом. Я подала документы в апреле. В политех, на технологию. Сегодня списки вывесили, я прохожу на бюджет. С общежитием.
Ирина села ровнее.
— Ты подала документы в апреле и молчала до июля?
— Ага.
— Почему?
— А ты не догадываешься? — Соня усмехнулась, но нехорошо, криво. — Потому что если бы я сказала, ты бы начала считать. И оказалось бы, что не потянем. И я бы осталась тут и пошла в наш пед на заочку, работать в кофейне. Я решила сначала поступить, а потом уже считать.
— То есть ты сделала ровно то же, что твой отец.
Это вышло резче, чем Ирина хотела, и она сразу поняла, что перегнула. Соня побледнела так, что стало видно веснушки.
— Не сравнивай.
— А как это называется?
— Это называется — я не хотела, чтобы мне запретили жить, — сказала Соня и ушла в проходную, где стояла её раскладушка, и легла лицом к стене прямо в одежде.
Ирина осталась на кухне. Выключила свет, потом снова включила, потому что в темноте было ещё хуже. Достала калькулятор, который лежал в хлебнице с тех пор, как в хлебнице перестал лежать хлеб.
На карте оставалось семнадцать тысяч до зарплаты. Общежитие в Казани — полторы в месяц, но нужен взнос и медсправки. Билеты. Постель, чайник, куртка, потому что старая уже не налезала. Первый месяц, пока Соня не найдёт там работу, и второй, потому что первую зарплату дадут не сразу. Как ни считай, выходило тысяч семьдесят к концу августа. У Ирины таких денег не было и в сентябре не предвиделось: с октября она рассчитывала снова начать откладывать, а до этого шла ровно в ноль.
Утром она позвонила в гранитную мастерскую.
— Здравствуйте, я вчера заказ оформляла. Скажите, можно отменить?
— Можно, — сказал тот же парень, дожёвывая что-то. — Но камень уже в резке, он под ваш размер пилится. Вернём за минусом материала и работ. Тысяч сорок пять потеряете.
Ирина стояла в коридоре, придерживая трубку плечом, и смотрела на коробку с надписью «Сергей», которую так и не разобрала.
— А если не отменять?
— Тогда всё по графику, к двадцатым числам августа.
— Хорошо. Не отменяйте. Только надпись поменяйте. Уберите нижнюю строчку.
— «От жены и дочери»?
— Да. Пусть будет имя и даты.
— Макет ещё не в работе, поменяю. Бесплатно.
Она положила трубку и пошла в поликлинику. Там был отчётный день, главврач требовал свод по стимулирующим до обеда, кто-то из процедурного опять принёс табель, исправленный поверх чернилами. Ирина работала до половины седьмого, потом поехала в магазин на Заводской, где вела учёт, и просидела там ещё два часа над остатками по молочке.
Дома Соня спала. На столе лежали деньги, шесть тысяч, придавленные солонкой, и записка: «Это мои с чаевых. На общагу. Больше не бери из своих».
Неделю они почти не разговаривали. Не ругались, а именно не разговаривали: «доброе утро», «хлеб кончился», «я поздно». Кристина, чувствуя что-то, стала уходить на кухню только когда там никого не было.
В четверг позвонил Аркадий Петрович. Он всегда звонил без повода и всегда с одним и тем же вопросом — как у вас, — и Ирина всегда отвечала «нормально», но в этот раз ответила:
— Соня в Казань поступила.
— Ну и молодец. Голова.
— Голова, — согласилась Ирина.
Он помолчал, а потом, как человек, который тридцать лет торгует железом и слышит паузу лучше, чем слова, спросил напрямую:
— Денег дать?
— Нет.
— Ир, я не в долг предлагаю.
— Тем более нет.
— Упрямая ты, — сказал он беззлобно. — Тогда так. У меня Витька с бухгалтерией не справляется, я ему говорю — женщину надо, а он мне программу купил. Возьмёшься? Три раза в неделю по вечерам, восемнадцать тысяч. Только сразу говорю, там бардак с двадцатого года.
— Возьмусь.
— Вот и хорошо. И это. Камень везти когда? У меня газель стоит без дела.
Она сказала, что двадцатого. Он записал.
К концу июля Кристина съехала. Оставила ключи, коробку конфет и вымытый холодильник. Комната стояла пустая, с обоями, выгоревшими вокруг того места, где висел её плакат, и Соня в первый же вечер занесла туда свою раскладушку, а потом постояла и вынесла обратно.
— Всё равно уезжаю, — сказала она. — Сдавай.
— Успею.
— Не успеешь. Пока найдёшь, пока то. Дай объявление сейчас.
Ирина дала объявление на следующий день. Позвонила женщина с ребёнком, потом двое парней, потом снова студентка, третий курс, из района, с матерью на связи. Договорились с пятнадцатого сентября, тринадцать тысяч, залог за первый месяц вперёд.
С этим залогом, с авансом от Аркадия Петровича за первый месяц, с Сониными чаевыми и с тем, что Ирина сняла с себя — отпускные, которые собиралась потратить на зубы, — набралось шестьдесят четыре тысячи. Она положила их в конверт и отдала Соне без разговоров, просто на кухне, между делом.
Соня пересчитала, и от этого пересчитывания Ирине стало неловко, будто она сама была должником, который принёс не всё.
— Тут не хватает на куртку.
— В сентябре доложу. С зарплаты.
— Мам.
— Что?
Соня взяла конверт двумя руками, как берут документ, и сказала:
— Ты бы лучше зубы сделала.
— Зубы подождут.
— Они у тебя третий год ждут.
— Значит, подождут ещё.
Двадцатого августа Аркадий Петрович приехал в семь утра. Загрузили в мастерской стелу, подставку и цоколь, обвязали одеялами, поехали на кладбище через город, стояли в пробке у моста. Он всю дорогу рассказывал про сына, который завёл себе кофейню и прогорел, и Ирина слушала, потому что слушать было легче, чем думать.
На месте рабочие сняли покосившийся крест. Под ним земля была темнее и мягче. Старую фотографию под мутным стеклом Ирина сняла сама и завернула в пакет. Сергей на ней был снят в отпуске, в Анапе, щурился и держал в руке пластиковый стакан.
Ставили долго, часа три. Ирина сидела на чужой лавочке через одну могилу и не мешала. Камень оказался ровно таким, как на рисунке из ящика, только больше, чем она представляла, и темнее — на солнце в нём проступали мелкие искры. Имя, отчество, фамилия. Две даты. Больше ничего.
Аркадий Петрович обошёл вокруг, потрогал ладонью торец.
— Хорошо сделали. А почему без портрета?
— Так решила.
— И без надписи.
— И без надписи.
Он не стал спрашивать дальше. Отвёз её домой, отказался от денег за бензин, взял банку варенья, которое кто-то из соседок принёс ещё весной и которое Ирина всё равно не ела.
Соня приехала на кладбище через два дня, одна, на автобусе, в свою смену не выйдя и потеряв за это день оплаты. Ирина узнала об этом только вечером, случайно, потому что Соня показала на телефоне фотографию: камень, оградка, в цветнике натыканы бархатцы, купленные, судя по всему, у бабки на входе.
— Нормально получилось, — сказала Соня. — Ты не думай, я не с ним мириться ездила.
— А с кем?
— С тобой, — Соня убрала телефон в карман. — Я всё равно считаю, что ты зря. Но это твои деньги, ты их сама заработала, мыла лестницы. Значит, твоё право.
— Спасибо.
— Только больше так не делай.
— Как?
— Не решай за нас двоих, а потом не рассказывай, — сказала Соня. — Я в сентябре уеду. Ты тут одна будешь всё за меня решать, а я узнавать по факту. Так не хочу.
Ирина хотела ответить, что дочь ровно так же поступила с документами в апреле, и не ответила. Промолчала не из благородства, а потому что понимала: скажет — и весь август придётся начинать заново.
Уехала Соня третьего сентября, вечерним поездом. Вещи собрали в старый серый чемодан и в клетчатую сумку, куртку всё-таки купили, но не ту, о которой Соня говорила летом, а другую, дешевле на три тысячи, и Соня сказала, что эта даже лучше. Ирина сунула ей в сумку термос — тот самый, в клетчатом чехле, вымытый с содой.
— Мам, ты серьёзно?
— Он хороший. Немецкий. Воду сутки держит.
Соня посмотрела на термос, потом на мать, и ничего не сказала. Взяла.
В вагоне пахло бельём в пакетах. Ирина стояла на перроне, пока поезд не тронулся, потом дошла до автобуса пешком через весь вокзал, потому что не хотела сразу ехать в пустую квартиру.
Первый месяц она переводила Соне десятого и двадцать пятого. По пять и по пять. Не потому что так было надо, а потому что за пять лет привыкла: десятое и двадцать пятое — дни платежей, и без них месяц не складывался. Соня деньги принимала молча.
В конце октября позвонила и сказала:
— Мам, я устроилась. В лабораторию, лаборантом, полставки, там при кафедре. Плюс подработка в выходные. Мне хватает.
— Хорошо. Я всё равно буду.
— Не надо.
— Соня.
— Мам, не надо, — повторила Соня. — Ты меня слышишь? Я не отказываюсь от тебя. Я отказываюсь от денег. Это разные вещи.
Ирина стояла у окна на кухне. Внизу во дворе мужик выгружал из багажника мешки с картошкой, и у него порвался один, и он ругался громко, на весь двор.
— Ты пойми, — сказала Соня уже тише. — Ты пять лет всем платила. Аркадию Петровичу платила, Галине Михайловне платила, банку платила, папе камень поставила. Теперь мне будешь платить. И так до пенсии.
— Я не плачу. Я помогаю.
— Ты платишь. Ты по-другому не умеешь разговаривать.
Ирина хотела возразить. Она даже начала фразу — «я, между прочим» — и остановилась.
— Ладно, — сказала она.
— Что ладно?
— Ладно, не буду переводить.
Соня, кажется, не поверила, и они поговорили ещё немного о ерунде: про соседку по комнате, которая встаёт в пять, про то, что в Казани дешевле проезд, про то, что термос действительно держит воду.
В субботу Ирина не поехала мыть лестницы в офисный центр. Позвонила старшей по клинингу и сказала, что больше не сможет, что нашла вечернюю работу. Та поворчала, но заменила.
В понедельник она сходила к стоматологу, узнала цену, вышла и подумала, что можно и в декабре. Потом вернулась и записалась на пятое ноября, оставив предоплату.
А в среду, в обеденный перерыв, зашла на сайт железной дороги и посмотрела билеты в Казань на четвёртое января. Плацкарт был по три двести, купе по шести. Она выбрала плацкарт, нижнюю боковую, и, прежде чем нажать «оплатить», написала Соне: «Четвёртого января приеду на три дня. Спрашиваю заранее».
Ответ пришёл через сорок минут, между парами: «приезжай. только не вези сумки жратвы».
Ирина оплатила билет и вернулась к сводке по стимулирующим.
