Но вскоре я заметила, что муж ведёт себя странно.
Он категорически отказывался фотографировать меня и даже не хотел сфотографироваться со мной вместе.
— Почему ты не хочешь сделать со мной хотя бы одну фотографию? — спросила я его однажды.
Он пожал плечами и совершенно спокойно ответил:
— Просто не хочу.
Эти слова больно задели меня. Я чувствовала себя не только отвергнутой, но и униженной. Мы ведь приехали вместе на отдых, а он вёл себя так, словно ему было неприятно находиться рядом со мной.
Сначала я старалась не придавать этому большого значения. Но постепенно стала замечать и другие странности.
Муж начал постоянно прятать от меня телефон. Если раньше он спокойно оставлял его на столе или диване, то теперь почти всегда держал при себе. Когда я подходила, он быстро закрывал экран или переворачивал телефон дисплеем вниз.
У меня появилось неприятное ощущение, что он что-то скрывает.
Однажды, когда муж пошёл в душ, я не выдержала. Я взяла его телефон и решила посмотреть последние сообщения.
Я понимала, что поступаю неправильно, но тревога оказалась сильнее.
Я открыла переписку с его друзьями.
И через несколько секунд почувствовала, как к горлу подступил ком.
Муж написал в общем чате:
«ПРЕДСТАВЬТЕ, РЕБЯТА, С ЕЁ ВЕСОМ ОНА ЕЩЁ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я ЕЁ ФОТОГРАФИРОВАЛ! КАК ОНА ВООБЩЕ СОБИРАЕТСЯ ПОМЕСТИТЬСЯ НА ФОТО? После рождения детей она уже совсем не та».
Я перечитала сообщение несколько раз, надеясь, что неправильно поняла.
Но там действительно были именно эти слова.
Мои глаза наполнились слезами.
Я медленно положила телефон обратно именно туда, где он лежал, и застыла на месте.
Я не могла понять, как человек, с которым я живу, которого люблю и которому доверяла, способен говорить обо мне подобные вещи своим друзьям.
Да, наш брак далеко не идеален. У нас бывают ссоры, недопонимания и тяжёлые дни. Но я никогда не думала, что за моей спиной он может так унижать меня из-за моей внешности.
Особенно после того, как моё тело изменилось после рождения детей.
Я почувствовала себя преданной.
Мне было настолько больно, что я едва могла дышать.
Я ушла в другую комнату и тихо заплакала, стараясь не издать ни звука, чтобы дети не услышали.
Я вытирала слёзы руками и пыталась взять себя в руки.
Но внутри всё словно разрушалось.
Я вспоминала все те моменты, когда просила мужа сфотографировать меня во время отпуска. Вспоминала, как он раздражённо отказывался. Теперь я понимала причину.
Он не хотел, чтобы рядом с ним на фотографиях была его жена.
Потому что стеснялся меня.
От этой мысли становилось ещё больнее.
Через некоторое время слёзы закончились.
Я больше не могла плакать.
Но вместе с этим внутри появилось другое чувство.
Злость.
Сильная, холодная злость.
Я не собиралась просто сделать вид, что ничего не произошло.
Он должен был понять, что слова имеют последствия.
Я не хотела устраивать истерику. Не хотела кричать перед детьми. И уж точно не собиралась умолять его изменить своё мнение обо мне.
Мне нужно было сделать что-то такое, что заставило бы его почувствовать хотя бы часть той боли, которую он причинил мне.
Я посмотрела на закрытую дверь ванной, за которой всё ещё находился муж.
И тогда мне в голову пришла одна идея.
И на этот раз я решила довести её до конца…
Я умылась, накрасилась, надела то платье, которое купила специально для этой поездки и так ни разу и не достала из чемодана, взяла телефон и спустилась к бассейну. Дети смотрели мультики, Игорь всё ещё гремел чем-то в душе.
У кофемашины третий день по утрам стояла женщина из Тюмени, Оля. Мы здоровались, обсуждали, почему в буфете нет обычного чёрного хлеба, и на этом наше знакомство заканчивалось. Она лежала под пальмой в шляпе и читала с телефона.
— Оля, — сказала я, — вы можете меня пофотографировать?
Она подняла шляпу.
— Могу. Сколько надо?
— Много. Штук сто.
Она не спросила зачем. Просто встала, отряхнула шорты и сказала:
— Тогда пойдём к воде, тут ракурс ужасный, у тебя все лежаки в кадре.
Я сняла туники, в которой ходила всю неделю от лежака до бассейна и от бассейна до лежака. У меня остались красные полоски от резинки на боках. Оля командовала: подбородок опусти, руку не прижимай, иди на меня и не смотри в объектив. Она сделала, наверное, двести кадров. Половину я потом удалила сразу, но не потому, что там была я, а потому, что там была чужая нога в кадре.
Вечером я выбрала девять и выложила.
Подписала так: «Плая-дель-Кармен. Наконец-то видно, что я тут была».
Игорь увидел через двадцать минут. Он вышел из спальни с телефоном в руке и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который сломал что-то не своё.
— Ты серьёзно это выложила?
— Да.
— Там купальник.
— И?
— Лена, ну это же… — он поискал слово. — Вадим сейчас позвонит и будет ржать.
Вот тогда я поняла, что не ошиблась. Не «тебе неудобно», не «тебя могут неправильно понять». Вадим будет ржать.
— Пусть ржёт, — сказала я.
Лариса, жена Вадима, написала под фотографиями: «Ленка, огонь! А Игорь-то где?» Я не ответила. Игорь весь вечер держал телефон в кармане и один раз выходил на балкон говорить.
За ужином я нарочно спросила его ещё раз, сфотографирует ли он меня у той стены с бугенвиллией. Он сказал, что у него руки заняты — он резал Даше курицу. Я сказала «ясно», подняла руку и попросила официанта. Официант снял меня четыре раза, потом ещё нас с детьми, потом ушёл, пожелав хорошего вечера. Игорь смотрел в тарелку.
Дети уснули в десять, в своей половине номера, под вентилятором. Я закрыла между нами дверь, села на край кровати и сказала:
— Я читала твой телефон.
Он сначала даже не понял, за что цепляться.
— В смысле читала?
— Взяла, пока ты был в душе, и читала.
— Ты лазила у меня в телефоне? — он сел. — Лена, ты вообще нормальная?
— Я прочитала, что ты написал в чат про мой вес.
Он молчал долго. Я слышала, как за окном кто-то тащит по плитке пластиковый стул.
— Это шутка была, — сказал он наконец.
— Ты писал капсом.
— Так там все капсом пишут. Это чат, Лена. Это мужской чат, там про всех так пишут. Вадим про Ларису такое кидает, что если бы она увидела, он бы уже спал в машине.
— Мне не нужен Вадим. Мне нужен ты.
— Ну а что ты хочешь? Что я тебя не люблю, что ли? Люблю. Я просто… — он потёр лицо ладонями. — Ты правда изменилась. Ты сама об этом каждый месяц говоришь. Я что, слепой?
И вот это было хуже всего. Потому что да, я говорю. Я говорю это себе, вслух, при нём, стоя перед зеркалом в примерочной. Но я говорю это про себя. А он сказал это про меня трём мужикам, с которыми мы двенадцать лет ездим на шашлыки.
— Я говорю, — ответила я. — А ты писал.
Он снова замолчал.
— Извини, — сказал он. — Правда. Мне стыдно. Давай ты это забудешь.
— Не забуду. Напиши в этот чат, что ты был не прав.
Он засмеялся. Не зло, а так, как смеются, когда думают, что человек шутит и сейчас сам это признает.
— Куда написать?
— Туда, где написал то. В общий чат.
— Ты хочешь, чтобы я перед мужиками извинялся за свою жену?
— За жену не надо. За себя.
— Лена. — Он встал и открыл минибар, но ничего не взял и закрыл. — Они меня сожрут. Толик мне это до пенсии будет вспоминать. У него в запасе три истории, и это будет четвёртая.
— А мне ты предлагаешь помнить это до пенсии молча.
— Я тебе тут извинился.
— Тут никого нет.
Он предложил цветы. Потом ужин в том рыбном месте на пирсе, где мы так и не были. Потом сказал, что оплатит мне фотосессию дома, с фотографом, с визажистом, «нормальную, чтобы ты себе понравилась». Я слушала и понимала, что он торгуется. Он готов заплатить деньгами, вниманием, временем, чем угодно. Одним сообщением — нет.
Я взяла одеяло и ушла спать в детскую половину, на короткий диванчик у окна.
— Ну и ладно, — сказал он мне в спину.
Оставшиеся четыре дня мы прожили вежливо. Аквапарк, черепахи, автобус до сенота, Даша обгорела и ныла, Мишка выиграл у папы в бассейне четыре заплыва и был счастлив. Я мазала Дашу пантенолом, Игорь носил её на плечах. Со стороны мы были нормальной семьёй в отпуске, и, наверное, мы ею и были.
В последний день, у автобуса, он вдруг достал телефон и сфотографировал меня. Потом показал:
— Смотри. Нормально получилось?
— Нормально. Спасибо.
Он ждал ещё чего-то. Я села в автобус.
Домой мы приехали в половине пятого утра. Я поставила первую стирку в шесть, разобрала чемоданы, нашла в кармане Дашиных шорт мокрый чек из отеля. В девять Мишка ушёл в школу с загорелым лицом и рассказывал в раздевалке про черепах. Игорь раскладывал на кухне магниты — он всегда привозит магниты, у нас их уже некуда вешать, они висят на дверце шкафа.
На второй день он принёс тюльпаны. На четвёртый сказал:
— Я то сообщение удалил. Вообще стёр из чата.
— У всех оно осталось. Они его читали.
— Да они уже забыли!
— Значит, тебе легко будет написать.
Он ушёл курить на лестницу. Раньше он курил на балконе.
Пятнадцатого марта у Вадима был сороковник. Снимали дом за городом, с баней, на все выходные. Я сказала, что не поеду.
— Ты серьёзно? — Игорь стоял в коридоре с пакетом, в котором лежал подарок, электрический гриль, который мы выбирали вместе ещё до Мексики. — Что я им скажу?
— Скажи правду.
— Какую правду? «Мужики, я про жену написал гадость, и она теперь к вам не ездит»? Ты понимаешь, как это звучит?
— Понимаю. Именно так это и звучит.
Он взял Мишку и уехал. Даша болела, у неё были сопли и температура тридцать семь три, и я весь вечер сидела с ней, смотрела «Простоквашино» в третий раз и делала отчётность для магазина ковров. Вернулись они в полночь. Игорь был слегка выпивший, добрый и разговорчивый, стоял у холодильника и ел прямо из контейнера холодную картошку.
— Денис про тебя спрашивал, — сказал он. — Два раза.
Я помнила Дениса. Не по шашлыкам. Я помнила, что в том чате под его сообщением было два смеющихся смайлика, а последнее, что я успела прочитать, было от Дениса: «зря ты так».
— И что ты ответил?
— Что ты с Дашкой.
Он посмотрел на меня и добавил:
— Он тогда единственный написал, что я неправ. Ты, наверное, видела.
— Видела.
— Ну вот.
Он ждал, что мне от этого станет теплее. Мне стало только понятнее, что он всё это время помнил, кто что написал, так же хорошо, как я.
Через неделю мне позвонила Марина Викторовна, у которой я четвёртый год вела бухгалтерию по двум магазинам. Она забирала третью точку и звала меня официально, в штат, с выходом в офис по вторникам и четвергам, с зарплатой, которую я не получала ни разу в жизни. Раньше я бы сказала: «Мне надо подумать, посоветоваться». Я сказала: «Да».
Вечером я сообщила об этом Игорю.
— Подожди. А Даша?
— Садик работает до шести. По вторникам и четвергам забирать будешь ты. И Мишку с продлёнки в пять.
— У меня объекты, Лена. Я не сижу в кабинете, у меня наладка, я могу в Подольске застрять до девяти.
— У меня теперь тоже офис. Мы взрослые люди, посмотрим расписание и поделим.
— То есть это ты так со мной разговариваешь теперь? — Он сказал это без злости, скорее с удивлением. — Из-за одного сообщения?
— Из-за него я перестала считать, что мои дела можно всегда подвинуть.
Он два дня ходил обиженный, потом залез в календарь и переставил себе один объект с четверга на среду. Первый вторник он забрал Дашу в семнадцать пятьдесят, привёз домой без шапки и с чужим ведёрком из песочницы, и мы полчаса выясняли, где Дашина шапка. Шапка нашлась в рукаве.
А ещё через несколько дней Мишка за ужином сказал, ковыряя вилкой рис:
— Мам, а дядя Толик сказал, что ты не поехала, потому что папа тебя не фотографирует. И все смеялись. А что смешного?
Я держала в руке половник. Я его поставила.
— А папа что сказал?
— Папа шашлык снимал.
Игорь смотрел в стол. Мишка ждал ответа, честно ждал, ему было восемь и ему было интересно.
— Ничего смешного, — сказала я. — Дядя Толик пошутил неудачно. Ешь.
Мишка поел и ушёл к своей коробке с лего. Даша размазывала по столу кетчуп. Игорь начал говорить: «Лена, я не слышал, я правда стоял у мангала», — и я подняла руку.
Не потому, что не поверила. Может, и не слышал. Но за столом сидел его сын, и над его матерью смеялись четверо взрослых мужчин, и никто не сказал: «Хватит».
Ночью, когда дети уснули, я сказала:
— Не пиши ничего в чат.
Он поднял голову от телефона.
— В смысле?
— Я передумала. Не надо.
— Ты меня простила?
— Нет.
Он сел на кровати. Ему стало страшно, я это видела по тому, как он положил телефон экраном вниз — впервые за месяц не потому, что там что-то было, а потому, что руки надо было куда-то деть.
— Ты хочешь разводиться?
— Не хочу. Мне некогда разводиться, у меня в апреле сдача.
— Тогда что?
— Тогда ничего. Просто я больше не буду просить.
Я тогда правда так думала. Не как приём, не назло. Я поняла, что если человека надо месяц уговаривать сказать три слова, то эти три слова уже не про меня, а про то, кого он боится больше — меня или Толика. И мне надоело быть в этом соревновании.
Он не спал полночи, я слышала, как он ворочается.
В субботу он пришёл на кухню, где я заполняла оборотку, и молча положил передо мной телефон.
В чате было написано: «Мужики. Помните, я в Мексике про Лену написал. Это была херня, и я был мудаком. Больше при мне про неё не шутите. Особенно при Мишке».
Ниже Толик: «😂😂 всё, забрали мужика». Вадим: «понял, вопросов нет». Денис: «давно бы так».
Я прочитала два раза. Ждала, что внутри что-то отпустит. Не отпустило. Просто стало ровно, как бывает, когда наконец приходит платёж, которого ждал так долго, что уже перестроил все планы без него.
— Спасибо, — сказала я и вернулась к таблице.
— И всё? — Он стоял и не уходил. — Лена, я это в семь утра писал. Я четыре раза переписывал.
— Я знаю, что тебе это было тяжело. Спасибо.
— Ты этого месяц требовала.
— Требовала. А потом перестала. Ты написал уже не потому, что я требую. Это лучше, вообще-то.
Он постоял, взял телефон и пошёл прибивать в коридоре крючок, который отвалился ещё в феврале. Прибил криво, но крепко.
В конце апреля позвонил Толик. Игорь как раз чистил картошку и включил громкую связь, чтобы не брать телефон мокрыми руками. Толик звал на майские к себе, с баней, с детьми, «шурин привезёт мясо, всё как надо».
— Не, Толян, мы не приедем.
— Из-за той херни, что ли?
Игорь помолчал секунды три. Даша в комнате переливала воду из кружки в кружку.
— Из-за неё.
— Да ты чё, серьёзно? Игорёк, ну ты…
— Всё, давай, у меня картошка.
Он положил трубку, вытер руки о полотенце и сказал, глядя в раковину:
— Он не понял.
— Он и не поймёт.
— Он мне позвонит ещё через неделю и снова позовёт.
— Ну позвонит.
Мы поехали на майские в Тульскую область, в дом с одним туалетом на улице, вчетвером. Мишка искал в траве ящериц, Даша спала в машине оба раза, и Игорь сфотографировал меня у крыльца, без просьбы, и потом ещё раз, когда я вешала на верёвку его футболку. Фотографии были плохие. Я их оставила.
Во вторник, четырнадцатого мая, я первый раз поехала в офис на весь день. Блузку я погладила с вечера, папку с документами собрала ещё в воскресенье. В коридоре я в третий раз повторила Игорю: Мишку в пять с продлёнки, Дашу до шести, у Даши в шкафчике вторая сменка в синем мешке.
— Я помню.
— И спортивку Мишке подпиши, у них в среду физкультура.
— Лена. Иди уже.
Марина Викторовна в первый же час попросила фотографию на пропуск, три на четыре, а у меня с собой такой, конечно, не было. Я скинула ей с телефона одну из тех, что снимала Оля у воды, и попросила обрезать по плечи. Она посмотрела на экран и сказала:
— Хорошая. Кто снимал?
— Женщина из Тюмени.
В семнадцать сорок Игорь позвонил из садика и спросил, где, чёрт возьми, этот синий мешок. Я объяснила, что на крючке под курткой, там, где и всегда. Он сказал «нашёл», и я положила трубку и вернулась к оборотке.
