Муж каждый раз говорил: «Наверное, у тебя просто упал сахар».
В четвертый раз я спрятала диктофон в сумке и притворилась, что уснула… но через семь секунд услышала голос, который меньше всего ожидала узнать.
— Если после ужина ты опять отключишься, то только потому, что слишком много работаешь. Ничего странного в этом доме не происходит, — рассмеялся мой муж, пока я пыталась понять, почему пуговицы на моей блузке снова застегнуты не в те петли.
Меня зовут Наталья. Мне двадцать семь лет, я работаю аудитором в финансовой компании в крупном Российском городе. С Андреем мы были женаты уже три года. Он работал руководителем проектов в строительной компании.
Его отец, Николай, много лет занимался недвижимостью и консультировал проекты городской застройки. Мать Андрея, Елена, раньше преподавала химию.
В их семье существовала традиция, которую никто не обсуждал: в первое воскресенье каждого месяца мы обязательно ужинали у родителей Андрея.
За три года мы не пропустили ни одного такого вечера.
Все началось четыре месяца назад.
В тот вечер Елена приготовила мясо в винном соусе, рис с грибами и сливками и салат. Николай настоял, что сам положит мне еду.
— Ешь нормально, милая. Ты совсем худенькая.
Примерно через десять минут я почувствовала, будто голова вдруг стала весить целую тонну.
Это была не обычная сонливость. Ноги переставали слушаться, голоса за столом словно отодвигались куда-то далеко, а мне пришлось вцепиться пальцами в край стола, чтобы не сползти со стула.
— Кажется, мне нужно прилечь, — пробормотала я.
Андрей отвел меня в гостевую комнату.
Дальше — пустота.
Когда я открыла глаза, прошло больше трех часов. Андрей сидел рядом и смотрел в телефон.
— Ты просто отключилась, — сказал он почти шутливо. — Наверное, сахар упал.
Именно тогда я заметила блузку.
Две пуговицы были застегнуты неправильно.
Я долго смотрела на них, пытаясь придумать обычное объяснение. Может, мне стало жарко. Может, я сама расстегнула ворот во сне. Может, потом застегнула не глядя и просто не запомнила.
Это звучало нелепо, но версия Андрея была проще, чем мысль о том, что кто-то мог касаться моей одежды, пока я ничего не помнила.
Через месяц произошло то же самое.
Семейный ужин. Несколько обычных разговоров за столом. Тяжесть в голове. Ноги, которые внезапно становятся ватными. Андрей, ведущий меня в ту же гостевую комнату.
А потом — потерянные часы.
На этот раз, очнувшись, я первым делом проверила блузку. С пуговицами все было нормально.
Я уже почти убедила себя, что действительно накручиваю себя, когда увидела свое отражение.
Помада была размазана от губ почти до самой челюсти.
Я провела пальцем по коже и посмотрела на Андрея.
— Что со мной было?
— Наташа, ничего. Ты уснула. Опять.
Он произнес это так буднично, будто мы обсуждали погоду.
После второго раза я перестала считать происходящее случайностью. После третьего я уже знала, что в первое воскресенье следующего месяца снова окажусь за тем же столом.
Но в четвертый раз я решила, что проснусь не только с вопросами.
Перед ужином я проверила заряд маленького диктофона, включила запись и спрятала его глубоко в сумку между кошельком и косметичкой.
Потом застегнула сумку и поставила ее рядом со своим стулом.
Елена в тот вечер запекла курицу с черносливом, поставила на стол салат из свежей капусты и графин с водой, а Николай принес из кладовки свою вишневую наливку.
— Своя, — сказал он и подмигнул. — Не то что в магазине.
Он разлил по рюмкам мне и себе. Андрей за рулем не пил никогда, это было единственное правило, которое в их семье соблюдалось строго.
Я отпила примерно половину. Мне нужно было, чтобы все шло как обычно, но я боялась выпить столько же, сколько раньше.
Разговор был обычный. Николай рассказывал, как в администрации в очередной раз перекладывают согласование на весну, Андрей жаловался на подрядчика, который завез не тот утеплитель, Елена вспоминала соседку с седьмого этажа, которая продала квартиру и уехала к дочери в Калининград.
— Наташа, ты бледная, — сказала Елена. — Ты вообще спишь?
— Отчетность, — ответила я.
— Вот именно. Сожрет она тебя, твоя отчетность.
Пока они говорили, я дважды поднималась — за хлебом, потом за салфетками — и вылила остаток наливки в горшок с денежным деревом, который стоял у меня за спиной на подоконнике.
Все равно через двадцать минут у меня потяжелели руки.
Не так, как раньше. Раньше меня выключало, как лампу. В этот раз я чувствовала, как все становится медленным: я слышала вопрос Елены про новый год и понимала, что должна ответить, но между «понимала» и «ответила» проходило слишком много времени.
— Кажется, мне надо прилечь, — сказала я.
— Ну конечно, — сразу отозвался Николай. — Иди, милая, отдохни. Андрюша, проводи.
Андрей взял меня под локоть. Я наклонилась и подняла сумку.
— Оставь, — сказал он.
— Телефон.
Я прижала ее к себе и не отдала.
Гостевая комната была маленькая, с диваном, гладильной доской у стены и коробками от техники под столом. Андрей уложил меня, положил сумку рядом, на пол.
— Спи. Через пару часов поедем.
Он вышел и закрыл дверь.
Я успела досчитать до семи.
— Коля, подожди хотя бы полчаса, — сказала Елена в коридоре. Голос у нее был ровный, домашний, тот самый, которым она полчаса назад спрашивала, буду ли я добавку. — В прошлый раз она проснулась раньше времени.
— Спит уже.
— Я вижу, что спит. Я тебе говорю: полчаса. И лицо ей потом вытри, я тебе в сентябре говорила про помаду. Она не дура.
Потом стало тихо, и я услышала Андрея:
— Я в машине посижу. Позвоните, когда.
Хлопнула входная дверь.
Я лежала и очень отчетливо думала одну вещь: если я останусь лежать еще полчаса, у меня будет запись, после которой никто не сможет сказать, что я все придумала. Настоящая запись, а не голоса в коридоре.
Я села. Пол уходил из-под ног, я села снова и сунула ноги в туфли с третьей попытки.
Николай встретил меня в коридоре со стаканом воды.
— Ты куда? Тебе воды принес.
— Не подходите ко мне.
Он даже не изменился в лице. Постоял, потом поставил стакан на комод.
— Наташа, тебе снится всякое от твоих таблеток. Ты, между нами, слишком много работаешь.
Елена вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Она посмотрела не на меня, а на мужа.
Я прошла между ними в прихожую, надела пальто и не сумела застегнуть его, потому что руки все еще были чужие. Так и вышла.
Андрей сидел в машине с открытым окном и курил, хотя бросил два года назад и клялся мне, что бросил.
— Ты чего? — сказал он. — Ты же спала.
Я села на переднее сиденье, достала диктофон и нашла нужное место.
Мы прослушали все три раза. Он не перебивал.
— И что? — сказал он наконец. — Мама сказала подождать, пока ты выспишься. Что тут такого?
— Андрей.
— Что «Андрей»?
— Что он со мной делает, когда я там лежу?
Он бросил сигарету в снег и очень долго закрывал окно.
— Ничего он не делает. Трогает. Он старый, у него в голове уже… Он всегда такой был, понимаешь? Он с моей учительницей по музыке так же. Мать это знает лучше меня.
— Он меня раздевал.
— Он тебе блузку расстегивал, — сказал Андрей, и меня от этого «всего лишь» повело сильнее, чем от наливки. — Наташа. Ты ничего не помнила. Тебе не было больно. Я думал… я думал, если ты не помнишь, то и ничего.
— А зачем мать поила меня феназепамом?
— Я не знаю, чем она тебя поила.
Мы ехали домой сорок минут. Он один раз попытался включить радио, я его выключила. На светофоре у моста он сказал:
— Я не мог ничего сделать. Что я должен был сделать, ударить его? Он мне отец. Он квартиру нам отдал. Он меня в проект завел, где я сейчас.
— Ты не «завел». Ты в машине сидел.
— Да, — сказал он. — Сидел.
Дома я не стала ни кричать, ни плакать. Я села на кухне и просидела до половины третьего, а потом собрала два больших пакета: документы, ноутбук, зарядки, косметичку, три блузки, пальто, зимние сапоги, свою кружку, потому что рука сама ее взяла.
Андрей стоял в дверях кухни.
— Ты сейчас куда поедешь? Ночь.
— К Кате.
— Утром поговорим нормально.
— Утром я в полицию поеду.
Он тогда сказал единственную честную вещь за весь вечер:
— Не надо.
В восемь утра я была в лаборатории на Комсомольской и сдавала анализ. Женщина в окошке спросила, направление у меня есть, я сказала, что нет, что мне нужно все, что можно определить в моче, и что я заплачу. Она посмотрела на меня и молча выдала контейнер.
Потом я поехала в отдел полиции по району, где живут родители Андрея.
Я думала, что мне будет тяжело говорить. Оказалось, тяжелее было ждать. Я просидела в коридоре два часа с пожилым мужчиной, у которого угнали снегоуборщик из гаража, и он все это время рассказывал мне, как надо было ставить сигнализацию.
Заявление у меня приняли. Молодой сотрудник записывал за мной и два раза переспросил, правильно ли он понял, что я не помню сами события.
— Не помню, — сказала я. — Я помню, как меня уложили, и помню разговор в коридоре. Он у меня записан.
— Запись при вас?
— Да.
— Диктофон придется изъять.
Дальше все ушло из моих рук и пошло по своим срокам. Через неделю меня вызвал следователь Следственного комитета, Дмитрий Валерьевич, человек лет сорока с постоянно звонящим телефоном. Он два раза выходил из кабинета во время моего допроса.
Он не обещал мне ничего.
— Наталья Сергеевна, я скажу как есть. Заключение по анализу у нас есть, бензодиазепины, хорошо. Только он показывает, что вещество было. Кто вам его дал, он не показывает. Запись назначим на экспертизу, голоса установят. Слова там… — он поискал что-то в бумагах, — «подожди полчаса» и «вытри лицо». Адвокат вам скажет, что речь шла про полотенце.
— А если опросить соседей? Учительницу музыки?
— Опросим всех, кого вы назовете. Про учительницу — если у нее есть имя и она жива, называйте.
Имени я не знала. Андрей сказал только «по музыке».
Николай к тому времени уже сидел с адвокатом. Через две недели я узнала, какая у них версия: невестка много пьет, невестка на нервах из-за работы, невестка сама попросила у Елены Викторовны успокоительное, потому что не спала, и Елена Викторовна дала ей то, что пьет сама, по назначению врача, — вот и справка от невролога. А заявление — потому что разводится и хочет квартиру.
Елена дала объяснения именно так. Спокойно, подробно, с датами.
Это была самая умная вещь, которую она могла сделать, и она ее сделала.
На работе я не сказала ничего в первую неделю и почти ничего во вторую. А потом мне позвонили из отдела кадров и попросили зайти к Ирине Сергеевне.
Ирина Сергеевна ведет у нас направление, она курировала мой проект по застройщику, где Николай много лет всех знает. Она предложила мне кофе, чего никогда не делала.
— Мне звонили, — сказала она. — Не буду говорить кто. Спросили, насколько я уверена в своем сотруднике.
Я рассказала ей все. От курицы с черносливом до постановления, которого еще не было.
Она слушала, не задавая вопросов, и когда я закончила, помолчала.
— Спасибо, что сказала сама. С этого клиента я тебя снимаю.
— Ирина Сергеевна…
— Наташа, я тебя не наказываю. Я тебя убираю из-под удара, и заодно себя. Если ты подписываешь заключение по объекту, где его знакомые, любая твоя подпись будет обсуждаться. Отдам тебе торговые сети, там работы больше и премия меньше. Ты справишься.
Я вышла из кабинета и первым делом посчитала, сколько это меньше в год. Получилось около двухсот тысяч.
Катя жила в двушке с мужем и трехлетним сыном, и я спала в комнате, где стоял разложенный диван и детская железная дорога, которую нельзя было разбирать, потому что «это уже город». Утром я умывалась после всех и уходила первой. Через десять дней Катя сказала:
— Живи сколько надо, ты понимаешь. Но ты как-то очень тихо живешь. Ты бы хоть посуду за собой не мыла до блеска, я уже стесняюсь.
Своя квартира у меня была — однушка на Гагарина, от бабушки, оформленная на меня до брака. Только там сидели жильцы, договор до апреля, парень с девушкой, оба платили вовремя. Я позвонила им, объяснила ситуацию и предложила расторгнуть договор досрочно.
Девушка расплакалась в трубку. Они как раз оформляли ипотеку, сдача дома в июле.
Я сказала, что подожду до апреля.
Андрей приехал к Кате во двор в конце ноября. Стоял под фонарем в своей рабочей куртке и звонил мне, пока я не спустилась.
— Поехали домой, — сказал он.
— Нет.
— Я с ним не разговариваю, ты знаешь? Второй месяц. Мать звонит, я не беру.
— Ты у него в проекте работаешь.
— Я в проекте работаю, а не у него, — он сказал это громко, потом сам сбавил тон. — Наташа, ну что ты хочешь? Чтобы его посадили? Ему шестьдесят девять. У него сердце и две операции.
— Я хочу, чтобы там было написано, что это было.
— Где написано? В бумажке? — он засмеялся, коротко и зло. — Тебе бумажка нужна, а у меня семья заканчивается.
— Она в сентябре закончилась. Когда ты пошел в машину.
Он замолчал. Постоял, потом вдруг сказал совсем другим голосом:
— Я в первый раз думал, что мне показалось. Я вошел, а он от тебя отходил. Я хотел спросить и не спросил. Мама сказала: не выдумывай.
— А во второй?
— А во второй я уже знал, — сказал он. — И все равно поехал.
Он не плакал и не просил прощения. Он просил меня вернуться, как будто это можно решить транспортом.
В декабре я подала на развод. Детей у нас нет, поэтому все шло через мировой суд, и заседание назначили на январь.
С квартирой было так: трешка на Кирова записана на Андрея, куплена его отцом за два года до нашей свадьбы. Моего в ней не было ничего, кроме ремонта. Ремонт мы делали на третьем году, и платила за него в основном я — с аренды бабушкиной однушки и своей премии. Кухня, натяжные потолки, полы во всей квартире, сантехника. Я по привычке аудитора складывала все чеки в файл, и файл лежал в той же папке, где полис и техпаспорт на машину.
Я села и посчитала. Получилось семьсот сорок две тысячи с копейками.
Андрей приехал за неделю до заседания, я позвала его в кофейню у офиса, чтобы не во двор к Кате. Он положил на стол телефон экраном вниз и сказал:
— Отец готов отдать тебе миллион.
— За что?
— За то, что ты напишешь, что не настаиваешь. Что примирились. Дмитрий Валерьевич же сказал тебе, что там дальше ничего не будет. Ты сама говорила, что он сказал.
— Он сказал, что доказать трудно. Он не сказал, что я должна помочь.
— Наташа. Миллион. Тебе однушку ремонтировать, у тебя там с восемьдесят девятого года ванна.
Я смотрела на его руки. У него на костяшке был содран кусок кожи, он всегда обдирал руки на объектах и всегда говорил, что это не считается.
— Ремонт мне отдай, — сказала я. — Семьсот сорок две. Чеки у меня все.
— Так я и говорю: миллион.
— Не миллион, а семьсот сорок две. И бумагу я не напишу.
Он откинулся на спинку.
— Тогда ничего не будет.
— Тогда через суд.
Он ушел, не допив, и деньги мне не отдал. Я подала иск, приложила чеки, договор с бригадой, переписку с мастером по кухне, где было видно, кто с ним договаривался и кто платил. Юрист, к которой я сходила на консультацию за три тысячи рублей, сказала, что половину я, скорее всего, отсужу, а на большее не рассчитывала бы, потому что часть работ шла без документов.
Развели нас в январе за одиннадцать минут. Судья спросила, настаиваю ли я, я сказала, что настаиваю. Андрей сказал, что не возражает. Мы вышли на улицу вместе, потому что выход один, постояли на крыльце, и он спросил:
— Тебе куда?
— На работу.
— Подвезти?
— Нет.
Постановление по уголовному делу пришло в конце февраля. Заказное письмо, я забирала его на почте в обед, в очереди за женщиной, которая получала посылку с обувью и тут же ее вскрывала.
В отказе было написано аккуратно и по пунктам: экспертиза установила принадлежность голосов, содержание разговора не позволяет однозначно установить характер действий, объяснения Пахомовой Е. В. о приеме лекарственного средства с согласия заявителя, отсутствие достаточных данных, свидетельствующих о наличии события преступления.
Я прочитала его два раза, стоя у почтового отделения, и позвонила Дмитрию Валерьевичу. Он взял трубку не сразу.
— Наталья Сергеевна, вы можете обжаловать в прокуратуру. Я вам как есть скажу: скорее всего, вернут на дополнительную проверку, и все повторится. Хотите — обжалуйте. Я вам мешать не буду и помочь не смогу.
— А если он еще с кем-нибудь так?
— Тогда будет второе заявление, и это уже другое дело, — сказал он. — Ваше в материалах останется.
Я обжаловала. Не потому, что верила. Просто мне надо было, чтобы это лежало в трех местах, а не в одном.
В апреле жильцы освободили однушку. Девушка отдраила плиту так, что мне стало стыдно за собственный вопрос про май. Я привезла из Катиной квартиры два пакета, забрала из «Кирова» остальное — за пятнадцать минут, при Андрее, который стоял в коридоре и держал мою коробку с зимней обувью.
— Мать в больнице лежала в марте, — сказал он. — Давление.
— Ясно.
— Она про тебя спрашивала.
Я взяла коробку. Он не отпустил сразу, придержал за край.
— Мы бы могли просто больше туда не ездить, — сказал он. — Ты понимаешь? Просто больше не ездить, и все.
— Да, — сказала я. — Могли.
Я положила ключи на полку у зеркала, там, где они всегда лежали, и он не стал их брать при мне.
Ванну я поменяла в мае, на деньги, которые в итоге взыскала — триста восемьдесят тысяч, чуть больше половины. Приезжали двое мужиков, стучали, курили на площадке, спрашивали, где хозяин, и я каждый раз отвечала, что хозяин я.
В первое воскресенье июня я проснулась в десять, вспомнила, какое сегодня число, и еще минут двадцать лежала и слушала, как в новой трубе шумит вода у соседей сверху. Потом встала, сходила за творогом и творожниками к чаю, и весь день красила балконную раму, потому что мастер за это просил восемь тысяч, а краска стоила девятьсот.
