Мою соседку Тамару в доме знали все. Она часто просила у жильцов разные вещи: стремянку, мойку высокого давления, бытовую технику. Но возвращала их далеко не всегда вовремя — иногда грязными, иногда повреждёнными, а порой просто делала вид, будто забыла. На любые претензии у неё находилась отговорка.
Однажды Тамара попросила у меня кухонный комбайн, который когда-то принадлежал моей маме.
Для других это была обычная старая техника, но для меня — дорогая память. Мама пользовалась им почти каждое воскресенье, а после её смерти я сама продолжила готовить с его помощью.
— Нет, Тамара. Он принадлежал моей маме, и я не хочу его отдавать, — сразу ответила я.
Но соседка не отступала и несколько дней уговаривала меня:
— Ирина, мне нужно всего лишь испечь торт на день рождения дочери. Я буду очень осторожной и сразу всё верну.
В конце концов я согласилась. И почти сразу пожалела об этом.
В субботу утром я обнаружила комбайн возле своей двери. Тамара даже не позвонила. Корпус был заляпан засохшими сливками, на крышке виднелись пятна, а сбоку появилась свежая царапина.
Когда я включила прибор, мотор заскрежетал так, будто вот-вот развалится.
Я сразу пошла к соседке:
— Что ты с ним сделала? Почему он сломан?
Тамара спокойно пожала плечами:
— Он сломался, когда я делала глазурь. Тебе давно пора было его заменить. Он уже старый.
— Ты могла хотя бы предупредить меня. Почему просто оставила его у двери?
Но соседка вдруг сама перешла в наступление:
— А ты почему портишь мне настроение? Из-за этого комбайна у меня весь вечер был испорчен. Одиннадцать человек ждали торт!
Я не могла поверить своим ушам. Она сломала вещь моей покойной мамы, вернула её грязной и даже не извинилась, а теперь ещё обвиняла меня.
Однако сильнее всего меня тревожило другое. Почему Тамара так настойчиво просила именно этот комбайн? Почему не сказала, что он сломался? И зачем оставила его у двери, будто хотела, чтобы я сама всё обнаружила?
За последние месяцы соседка испортила или задержала уже несколько моих вещей. До этого я старалась не обострять ситуацию, но теперь впервые подумала: а вдруг Тамара сделала это специально?
На следующее утро у меня появился план.
Я решила проверить, как далеко Тамара готова зайти, чтобы скрыть правду...
План был простой и совсем не героический. Я перестала с ней разговаривать на площадке и решила действовать так, как привыкла на работе: собрать бумаги, посчитать сумму и предъявить её письменно. Двадцать два года я сижу в расчётном отделе, у меня на каждое «я потом отдам» есть отдельная папка.
Сначала я сфотографировала комбайн со всех сторон. Засохшие сливки на корпусе, царапину, трещину на крышке, которую мама ещё в двухтысячных заклеила синей изолентой и с тех пор так и не переклеила. Потом всё-таки вымыла. Стоять и смотреть на грязную мамину вещь я не могла, а фотографии у меня уже были.
Сергей вернулся с монтажа в семь, поел, посмотрел на комбайн, разобранный на кухонном столе, и сказал:
— Ир, ну выкинь ты его. Купим за пять тысяч новый, с гарантией.
— Мне не новый нужен.
— Тебе нужно с Тамарой воевать. — Он вытер руки о полотенце. — Она весь дом достала, и все молчат. И ты молчала.
— Вот именно.
Он не стал спорить. Ушёл смотреть свой канал про рыбалку, а я в воскресенье пошла к Виктору из тридцать третьей.
Виктор — мужик обстоятельный, у него в кладовке всё по местам. Стремянку Тамара брала у него в прошлом году.
— Через месяц вернула, — сказал он в дверях, не приглашая внутрь. — Со сломанной ступенькой. Второй снизу. Я её сам потом стягивал уголком.
— И ты ничего не сказал?
— А что сказать? Она мне: «Витя, я же не знала, что она такая старая». — Он усмехнулся. — Ир, ей сорок раз говорили. Она не слышит. Ты чего, судиться собралась?
— Я хочу, чтобы она заплатила за ремонт.
Виктор посмотрел на меня, как на человека, который решил зимой посадить огурцы.
— Ну попробуй.
В понедельник после работы я поехала в мастерскую в подвале дома напротив рынка. Там сидит Игорь Леонидович, который чинит всё, что вообще ещё можно починить. Он снял крышку, повертел мотор, понюхал.
— Щётки, подшипник и вот тут крепление лопнуло. Изоленту снимать?
— Не надо.
— Не буду. — Он пожал плечами. — Смотрите, деталей на него не выпускают лет двенадцать. Мотор поставлю с донора, если найду на разборке. Четыре семьсот и полторы недели. Новый за эти деньги вы не купите, но за шесть возьмёте нормальный, китайский, тесто он вам замесит.
— Мне нужен этот.
— Понял, — сказал он без всякого удивления. — Тогда четыре семьсот.
Я спросила, могло ли это случиться от глазури. Он даже не улыбнулся.
— Глазурь тут ни при чём. Его перегрузили. Плотное тесто, на максимальной скорости, и держали. Он таких вещей не любил и раньше, а теперь ему двадцать восемь лет.
Квитанцию он выписал от руки, с датой и суммой. Я сложила её вдвое и положила в сумку, и мне стало почти спокойно. У меня появился документ.
Вечером я позвонила Тамаре. Она открыла на цепочке. За её спиной в прихожей стояла стопка картонных коробок для торта, штук двадцать, перетянутых бечёвкой. Я тогда просто отметила это про себя, как отмечаешь чужой ремонт или новую куртку.
— Четыре тысячи семьсот, — сказала я и протянула квитанцию в щель. — Мастер сказал, его перегрузили. Я не прошу с тебя денег за память, я прошу за ремонт.
Тамара квитанцию не взяла.
— У меня нет пяти тысяч, Ира.
— Тогда давай частями.
— И частями нет.
— Ты понимаешь, что ты сломала чужую вещь?
— Я понимаю, что твоей вещи сто лет и она сама рассыпалась у меня в руках, — сказала она ровно, как будто читала объявление. — Мастер тебе за деньги что угодно напишет. Хочешь — суди меня. Иди в суд, там разберутся.
И закрыла дверь. Не хлопнула, а именно закрыла, аккуратно, и я услышала, как повернулась щеколда.
Я поднялась к себе, села на табуретку в прихожей, не разуваясь, и минут десять сидела с квитанцией в руке. Потом достала телефон и открыла домовой чат.
Я не писала ничего злого. Я вообще не умею злобно писать, у меня получается как служебная записка. Я выложила три фотографии, написала, что двадцать восьмого числа Тамара из тридцать восьмой вернула мне сломанный кухонный комбайн, что заключение мастера на четыре тысячи семьсот рублей у меня на руках, что возмещать она отказалась и предложила идти в суд. И добавила последнюю фразу, из-за которой потом всё и завертелось: «Прошу соседей больше не давать ей технику и инструмент. Она не возвращает и не платит».
Отправила и пошла ставить чайник.
Чат ожил минут через двадцать и не затихал до полуночи. Виктор написал про ступеньку. Слава из сорок первой — про мойку высокого давления, которую ему вернули с сорванной резьбой на пистолете, «а он полторы тысячи стоит, между прочим». Женщина из первого подъезда вспомнила удлинитель. Потом кто-то написал: «Так у неё в марте приставы были, я на площадке стояла, они с описью ходили». И ещё: «Люди, вы чего, она мне на юбилей мужа торт делала, три яруса, все спрашивали, где заказывала».
Сергей читал через моё плечо и хмыкал.
— Ну ты завела, — сказал он. — Теперь она с нами до конца жизни здороваться не будет.
— Она и так не здоровается.
Утром в лифте на меня посмотрели по-новому. Не плохо — с интересом. Как на человека, который наконец сделал то, о чём остальные только говорили в курилке у подъезда. Мне это, честно говоря, было приятно, и я до сих пор не знаю, что с этой приятностью делать.
Тамару я встретила в четверг у почтовых ящиков. Она была в форменной жилетке, с бейджиком строительного магазина, где работает кассиром, и с двумя пакетами. Она поставила пакеты на пол.
— Довольна? — спросила она. — Галина Петровна мне отказала. У неё внучка выпускной отмечает, я на этот торт две недели рассчитывала. Она мне позвонила и сказала: «Тамара, мне неудобно, но в чате про вас такое пишут».
— Я написала правду.
— Ты написала, что я не плачу. — Она подняла пакеты. — Ты не написала, чем я плачу.
И ушла на лестницу, потому что лифт я вызвала первая, а стоять со мной вдвоём в кабине она не собиралась.
В субботу вечером ко мне позвонила её дочь. Я узнала её не сразу — видела всегда мельком, в наушниках, с рюкзаком. Ей года двадцать четыре, работает в аптеке на Речной, лицо усталое и очень взрослое.
— Ирина Викторовна, я Лена. Можно?
Я впустила её в прихожую. Она достала из кармана две тысячи, сложенные пополам, и положила на полку у зеркала.
— Это пока столько. Остальное к июлю. Только уберите, пожалуйста, сообщение из чата.
— Не уберу.
Она кивнула, будто ждала именно этого.
— Ладно.
И надо было бы на этом закончить, но я зачем-то спросила:
— Лена, почему она пришла именно ко мне? Она же знала, что я не хочу давать.
Лена помолчала, глядя на мамины две тысячи.
— Потому что вы были последняя. Она весь подъезд обошла. У Славы такого нет вообще, у Виктора миксер ручной, у Ковалёвых планетарный, но они ей после удлинителя не открыли. А ей нужен был с крюком, тесто на два торта. Один — мне на день рождения, а второй — заказ. На утро, с предоплатой три тысячи. Она продукты уже купила.
— Какой заказ, Лена? У вас же одиннадцать человек сидели.
— Сидели. И торт ждали. — Она чуть повела плечом. — Мама печёт на заказ с прошлого лета. Ночами. У неё смены, она приходит в восемь и до трёх ночи стоит. Наш комбайн она продала. И мультиварку, и телевизор приставы описали, а стенку она сама на Авито отдала за девять тысяч.
Я стояла и слушала. Про приставов в чате уже писали, но одно дело чат, а другое — когда тебе перечисляют мебель.
— Брат?
— Брат. — Лена сказала это так, как говорят про погоду. — Виталик взял четыреста тысяч, мама поручитель. Он в Краснодаре, у него там ребёнок. Три месяца платил, потом перестал. Теперь с мамы половину зарплаты удерживают. Поэтому она у всех всё просит. Ей купить не на что, а сказать, что не на что, она не может. Она лучше скажет, что ваш комбайн старый.
— Он сломался в тот вечер?
— В тот. — Лена наконец посмотрела мне в глаза. — Она поставила холодное тесто на самую большую скорость, потому что торопилась. Он завизжал и встал. Она до пяти утра мой корж руками мешала. А заказчице деньги вернула с моей карты, потому что своих не было.
Помолчали. В комнате Сергей включил телевизор громче, чтобы не слышать.
— И у двери зачем оставила? — спросила я. — Могла позвонить.
— Она приходила в шесть утра. Постояла и не позвонила. — Лена уже открывала дверь. — Она сказала: «Если я ей в глаза скажу, что у меня нет денег, она всему дому расскажет». Вы, в общем, и рассказали.
Я не нашлась, что ответить. Она вышла, а я осталась с двумя тысячами на полке.
Всю ту неделю я жила как обычно. Сдавала отчёт, стояла в очереди в поликлинике за справкой Сергею для медкомиссии, покупала рассаду перцев, потому что в мае надо покупать рассаду перцев, даже если в подъезде война. Про сообщение в чате я не думала специально. Оно просто лежало там, среди объявлений про поверку счётчиков и потерянного серого кота, и его прочитали сто сорок человек.
Комбайн Игорь Леонидович отдал в среду. Мотор он нашёл с донора, взял, как обещал, четыре семьсот, изоленту не тронул.
— Шумит громче, — предупредил он. — Не бойтесь, это нормально. Тесто больше двух килограммов не кладите и холодное не суйте.
Дома я поставила его на прежнее место, у окна, где он стоял у мамы и потом у меня. Замесила тесто на пирожки с картошкой, как в воскресенье делала мама. Он действительно шумел по-новому, ниже и злее, и я всё время держала руку на крышке. Сергей съел четыре пирожка стоя, не садясь, и сказал:
— Ну вот. Пять тысяч, и опять то же самое.
— Четыре семьсот.
— Извини. Четыре семьсот.
В лифте меня поймала Галина Петровна из двадцать девятой. Ей семьдесят два, она вежливая и любопытная одновременно, что вообще-то редкое сочетание.
— Иринушка, скажите честно, — начала она, — она мошенница? Я про Тамару. Мне же выпускной внучке отмечать, я у неё хотела, а тут такое читаю. Люди говорят, у неё приставы.
Я нажала пятый этаж. Я могла бы промолчать, и это было бы удобнее всего.
— Она сломала мой комбайн и до сих пор не рассчиталась, — сказала я. — Про торты я ничего не писала. Торты у неё хорошие, Тимофеевы на юбилее ели. Это разные вещи.
— Разные? — переспросила Галина Петровна с сомнением.
— Разные.
Она заказала. Я узнала об этом по коробкам: в субботу утром Лена выносила из подъезда высокую белую коробку, придерживая её двумя руками, а Тамара шла впереди и открывала дверь.
Деньги Тамара приносила частями и всегда молча. В начале июня положила в ящик конверт с тысячей, в конце июня — ещё с тысячей. Ни записки, ни звонка. Я складывала их в ту же папку, где лежала квитанция, и записывала на обороте, сколько осталось. Привычка.
Последние семьсот она принесла сама, в середине июля, вечером. Постучала, хотя звонок работает.
— Держи. — Протянула деньги в руке, не в конверте. — Всё?
— Всё.
Она не уходила. Стояла на площадке, в домашних тапках, руки в муке до локтя — видно, вышла прямо от теста.
— Чек нужен? — спросила она.
Я не поняла, шутит она или нет. Потом поняла, что шутит, и это было первое, что мне в ней за всё это время понравилось.
— Не нужен.
— Он у тебя работает?
— Работает. Громче.
Тамара кивнула. Посмотрела куда-то в сторону мусоропровода и сказала:
— Я слышала, как он завизжал. Я тесто из холодильника вынула и сразу на большую скорость. Надо было подождать полчаса, но у меня не было получаса. — И тут же, без перехода: — А в чате ты зря. Мне теперь до конца жизни в этом доме объясняться.
— Ты пять лет у людей брала и не возвращала.
— Брала, — согласилась она. — Больше ничего у тебя просить не буду.
— И не надо.
Она уже повернулась к своей двери и вдруг остановилась.
— Ир. В четверг мне муку привезут, два мешка по двадцать пять, к четырём. Я до семи на кассе, Ленка на смене. Курьер ждать не станет.
Я подумала о том, что мешки будут стоять у меня в коридоре и что я опять во что-то влезаю. И ещё о том, что она впервые за пять лет попросила не вещь.
— Пусть постоит, — сказала я. — Только не до ночи.
В четверг курьер выгрузил мешки у меня в прихожей, и они простояли там до половины восьмого, белые, тяжёлые, с надписью «Хлебопекарная, высший сорт». Я их не трогала. Тамара пришла за ними с Леной, они унесли по мешку, и дверь свою она за собой прикрыла тихо, как в тот вечер с цепочкой.
