Мужик два года возводил дом. Не «строил», как говорят про тех, кто нанял бригаду, привёз материалы и раз в неделю приезжал проверить, ровно ли положили плитку. Он именно возводил — своими руками, спиной, коленями, ободранными ладонями, бессонными ночами и тем упрямством, которое бывает только у человека, решившего оставить после себя что-то настоящее. Звали его Николай. Дом начинался с заросшего участка на краю посёлка, где по весне стояла вода и квакали лягушки. Марина, жена, тогда стояла рядом в новых белых кроссовках, морщила нос и говорила: — Коль, ну это же болото. Тут жить невозможно. А он смотрел не на грязь под ногами, а чуть выше — туда, где когда-нибудь должны были быть окна кухни, где она будет пить кофе по утрам. — Будет дом, Марин. Светлый. Тёплый. Наш. Она тогда улыбнулась. Не поверила, но улыбнулась. Первые месяцы он приезжал после работы. Работал водителем на складе стройматериалов, ирония судьбы: чужие дома росли быстро, потому что люди платили, а его собственный — медленно, потому что денег всё время не хватало. Сначала расчистил участок, выкорчевал старые яблони, которые уже давно не плодоносили, нанял трактор на один день, потом копал, таскал, мерил, переделывал. Заливал фундамент с двумя друзьями и соседом дядей Витькой, который всю жизнь проработал каменщиком и ругался так, что даже вороны улетали с забора. Марина первое время привозила ему термос с супом, сидела на перевёрнутом ведре, рассказывала новости. Потом приезжать стала реже. Говорила: устала, работа, магазины, у подруги день рождения, у мамы давление. Николай не обижался. Он думал: женщинам тяжело жить мечтой, которую пока нельзя потрогать. Когда поднялись стены, он стоял вечером посреди будущей гостиной, где ещё не было пола, только бетонная плита и запах сырого газоблока, и чувствовал себя самым богатым человеком на земле. Позвонил Марине: — Приезжай. Я хочу тебе показать. Она приехала через час. Вышла из машины, огляделась и сказала: — Ну… уже похоже. Он ждал восторга. Не получил. Но всё равно был счастлив. В тот день они стояли у проёма, где позже должна была быть большая стеклянная дверь на террасу. Солнце садилось за лесополосу, и весь дом был золотым. — Видишь? — говорил он. — Тут диван поставим. Тут ёлку на Новый год. А здесь, у окна, твои цветы. Марина молчала, потом тихо сказала: — Ты всё время только про дом говоришь. — Потому что я для нас стараюсь. — А мне иногда кажется, что не для нас. Для себя. Он тогда не понял. Только усмехнулся устало: — Для себя я бы гараж строил. На второй год дом уже был под крышей. Появились окна, дверь, проводка. Николай брал подработки, возил по ночам мебель, разгружал фуры, в выходные клал утеплитель. Он похудел, стал молчаливее, руки его всегда пахли то цементом, то деревом, то железом. Марина всё чаще задерживалась после работы. Телефон носила экраном вниз. Красилась ярче, купила пальто, которое раньше назвала бы слишком дорогим. Николай видел. Но человек, который строит дом, часто думает, что если успеть доделать крышу до дождей, то и всё остальное как-нибудь выдержит. Дом они оформили на Марину. Так получилось: участок достался ей от бабушки, документы проще было не трогать. Николай не спорил. Какая разница, на кого бумага, если семья одна? Разница оказалась огромной. В тот ноябрьский вечер он приехал на участок с рулоном линолеума для временной кухни. Дождь шёл мелкий, колючий. В окнах дома горел свет. Николай удивился: Марина редко приезжала туда одна. У двери стояла чужая машина. Чёрная, чистая, дорогая. На крыльце — новые резиновые коврики, которые он не покупал. Он вошёл и увидел в своей недоделанной кухне мужчину в сером свитере. Тот стоял у окна с кружкой в руке так спокойно, будто давно тут жил. Марина вышла из комнаты. Лицо у неё было решительное, но глаза бегали. — Коля, нам надо поговорить. Он поставил рулон у стены. — Кто это? Мужчина сделал шаг вперёд: — Сергей. Николай посмотрел на него, потом на жену. — Марин? Она набрала воздух. — Я подала на развод. Я больше так не могу. Ты меня не слышал. Ты жил стройкой. А я… я устала быть одна. — Одна? — Николай даже не сразу понял слово. — Я два года здесь горбатился. — Вот именно! Здесь! А не со мной! Сергей кашлянул: — Давайте без сцен. Дом оформлен на Марину. Вам лучше спокойно собрать вещи. Николай повернулся к нему медленно. Внутри что-то хрустнуло. Не громко, не эффектно — просто как сухая ветка под сапогом. — Вещи? — переспросил он. У него там и вещей почти не было. Старые ботинки, куртка, инструмент, радиоприёмник, на котором он слушал футбол, пока штукатурил. Марина заплакала не сразу. Сначала держалась. А когда Николай молча прошёл в подсобку и начал складывать инструмент в ящик, сказала: — Коль, пойми… я тоже хочу жить. Не ждать всё время. Он поднял ящик. На лице не было злости. Только усталость. — Живи, Марина. На улице дождь бил в лицо. Он сел в старенькую «Ниву», долго не заводил. Смотрел на окна дома. В одном окне мелькнула тень Сергея. В другом — Марина закрыла штору. Николай уехал к матери в однушку. Мать ничего не спрашивала. Поставила перед ним тарелку борща, налила чай и сказала: — Ешь. Потом болеть будешь. Он не ел. Сидел над тарелкой, пока борщ не остыл. Развод прошёл тихо. Марина на раздел ничего не поднимала — ей и так оставался дом. Николай мог бы судиться, доказывать вложения, искать чеки. Чеки были, соседи могли подтвердить, дядя Витька готов был идти хоть к прокурору. Но Николай махнул рукой. — Не хочу я по судам свою жизнь таскать, — сказал он матери. — А справедливость? — Справедливость — это когда ночью спишь спокойно. Только спать спокойно он долго не мог. Он снял комнату ближе к работе. Ходил на смены, молчал, пил чай из железной кружки и перестал строить планы. По вечерам чинил соседям краны, ставил двери, кому-то сделал полку, кому-то поменял проводку. Деньги брал небольшие. Люди тянулись к нему: за спокойствие, за руки, которые не обманывали, за слово, которое он держал. А в доме у Марины сначала всё было как в кино. Сергей привёз мебель, большой телевизор, кофемашину. На террасе появились гирлянды. Марина выкладывала фотографии: плед, чашка, свечи, подпись «новая жизнь». Только дом не любил чужих рук. Сергей красив был в чистом свитере, но беспомощен перед реальностью. Когда в декабре замёрзла труба в ванной, он звонил мастерам и раздражённо ходил по дому. — Как это могло случиться? — спрашивал он Марину. Она знала как. Николай предупреждал: надо утеплить участок под крыльцом до морозов. Не успел. Собирался в те выходные, когда его выгнали. Мастер приехал, расковырял стену, сказал: — Кто делал разводку? — Муж… бывший, — тихо ответила Марина. — Руки у него нормальные. А вот доделать не дали, похоже. Марина промолчала. Потом потекла крыша над котельной. Не потому что Николай плохо сделал, а потому что Сергей решил поставить спутниковую тарелку сам и пробил креплением гидроизоляцию. Весной перекосило ворота: землю вспучило, а дренаж Николай не успел вывести до конца. Летом завелась плесень в углу спальни, потому что Сергей, экономя, отключал вентиляцию: «гудит». Каждая поломка была как голос из прошлого. Не обвиняла, просто напоминала: дом — это не картинки в интернете. Дом требует заботы, понимания и терпения. Как человек. Сергей терпением не отличался. Он всё чаще задерживался «по делам», раздражался из-за счетов, называл дом «твоей недостройкой». Марина сначала спорила, потом замолкала. Она вдруг поняла, что раньше считала любовью красивую лёгкость, а настоящая забота ходила рядом в грязных ботинках и пахла штукатуркой. Через год Сергей исчез почти так же быстро, как появился. Оставил ключи на кухонном столе и сообщение: «Я не вывожу это всё. Прости». Марина сидела в доме одна. За окном шёл первый снег. В котельной странно стучал насос. На стене у окна тонкой тёмной полосой проступала сырость. В большом телевизоре отражалась женщина, которая получила всё, чего хотела, и почему-то осталась ни с чем. Она взвыла не сразу. Сначала пыталась быть сильной. Вызывала мастеров, брала кредиты, смотрела видео, как шпаклевать трещины. Но дом будто разваливался не снаружи, а внутри неё. Наконец однажды ночью в феврале отключилось отопление. Температура в комнатах начала падать, батареи холодели, а она ходила в пуховике и плакала от бессилия. Телефон Николая был всё ещё записан как «Коля». Она смотрела на номер почти час. Потом нажала вызов.
Он ответил не сразу..
— Да.
— Коль. — Она начала ровно, но на втором слове голос поехал. — У меня отопление встало. Батареи холодные. Совсем.
Он вышел из комнаты на кухню, прикрыл за собой дверь. На плите стояла кастрюля, накрытая тарелкой. Половина второго ночи.
— Котёл что показывает?
— Не знаю. Там мигает.
— Что мигает? Буква, цифра?
— Коля, я не разбираюсь.
— Манометр посмотри. Круглая такая штука, стрелка. Где стрелка стоит?
Он слышал, как она идёт по дому, как открывается дверь котельной, как она дышит в трубку.
— Ноль. Или чуть-чуть.
— Значит, воду подпитать надо. Внизу кран синий, я его специально подписал маркером. Открой на чуть-чуть, до полутора.
Пауза.
— Тут ничего не подписано.
Он потёр лицо ладонью. Подписано было два года назад. Кто-то стену красил.
— Ладно. Насос слышно? Гудит?
— Гудит и не крутится. Он так гудит, как будто сейчас взорвётся.
— Не взорвётся. Там гайка большая по центру, шлицевая. Открути отвёрткой, прокрути вал и обратно затяни. Течь немного будет, подставь тряпку.
Марина помолчала.
— Коль, у меня нет отвёртки.
Он посмотрел в тёмное окно. За стеклом сыпал мелкий снег, косо, под фонарь.
— Через час буду.
Он оделся в коридоре, взял с антресоли тот самый ящик с инструментом. Из комнаты вышла Ольга, в халате, с примятой щекой.
— Куда?
— В посёлок. Отопление встало.
— У кого?
Он застегнул куртку.
— У Марины.
Ольга постояла, потом ушла на кухню и включила чайник — просто чтобы что-то включить.
— Термос налить?
— Не надо. Я быстро.
«Нива» завелась с третьего раза. Дорогу переметало, на объездной он полз шестьдесят и всё равно чуть не улетел в кювет на повороте у заправки. Сорок минут ехал час десять.
Дом стоял тёмный, только на кухне горело. Ворота он открыл рукой, потому что автоматика не работала с прошлой весны — створку перекосило, и её просто подпирали кирпичом. Марина открыла дверь в пуховике, поверх пижамы, в вязаных носках.
— Спасибо, — сказала она.
Он не ответил. Прошёл сразу в котельную, не разуваясь. В доме было плюс двенадцать, изо рта не шло, но холод стоял тот особый, из стен, когда дом уже начал остывать всерьёз.
Насос он расшевелил за десять минут. Вал прикис, лопасти обросли — воду в систему заливали из скважины, жёсткую, кто-то из «мастеров» так решил. Фильтр он вытряхнул в ведро, там была бурая каша. Подпитал систему, стравил воздух с батарей, начиная с дальней комнаты. Котёл щёлкнул, загудел, и через пятнадцать минут труба под потолком потеплела.
— Насос сдохнет к весне, — сказал он, вытирая руки о старую тряпку, которую сам сюда когда-то повесил. — Купи новый, поставь. Тысяч на семь.
— А ты не поставишь?
— Куплю — поставлю.
Она стояла в дверях, не снимая пуховика. Он прошёл по дому, потому что ноги сами понесли. В спальне угол у окна был тёмный, обои отходили лохмотьями, и пахло погребом. В коридоре по стене шла трещина, тонкая, но сквозная. С террасы тянуло: там, где должна была быть большая стеклянная дверь, стоял дешёвый пластик, поставленный криво, с монтажной пеной наружу, уже жёлтой от солнца.
— Кто дверь ставил?
— Сергей нанимал.
Николай кивнул. Больше ничего не сказал.
Марина достала из сумки деньги, пять тысяч, протянула.
— Возьми.
— За что? Я ничего не поменял.
— Коль, ты ночью ехал.
— Я не за деньги ехал. — Он подумал и добавил: — И не за тобой. Просто дом жалко.
Уже в куртке, у порога, он сказал:
— Продавай его, Марин. Пока не сгнил. Ещё две зимы вот так — и его только под снос.
Она вскинулась быстро, как раньше:
— Это дом моей бабушки земля.
— Земля бабушки. Дом мой. — Он сказал это без нажима, буднично, как про погоду. — Но бумага твоя, я не спорю. Я тебе просто говорю по-человечески: продавай.
Домой он вернулся в шесть утра, поспал полтора часа и уехал на смену.
Ольга ничего не спросила ни в тот день, ни на следующий. Они жили вместе восемь месяцев. Познакомились глупо: он приехал менять ей проводку в кухне, потому что у неё выбивало автомат каждый раз, когда включали микроволновку и чайник вместе. Провозился три вечера, на третий она накормила его пловом, и он остался пить чай до одиннадцати. Ольге был сорок один год, она работала в поликлинике в регистратуре, растила сына Артёма, пятнадцати лет, длинного, молчаливого, с наушниками, приросшими к голове. Квартира была её, двушка в панельке на Гагарина, с балконом, заставленным банками. Николай платил половину коммуналки, чинил всё подряд и первые месяцы всё ждал, когда его попросят уйти. Не попросили.
Марина позвонила через одиннадцать дней. Насос она купила сама, не тот, но похожий.
— Поставишь?
Он поставил в субботу утром, за два часа. Заодно промыл систему и объяснил, где подпитка. На этот раз деньги взял — три тысячи.
— Дальше так, — сказал он. — Приезжаю как мастер. Выезд, работа, материалы. Ночью не приезжаю, ночью я сплю.
Марина посмотрела на него внимательно, будто пыталась понять, обида это или расчёт.
— Хорошо.
За зиму он приезжал ещё четыре раза. Прочистил канализацию, которая замёрзла на выходе, — Сергей когда-то велел рабочим уложить трубу выше, чтобы «не долбить», и Николай тогда об этом узнал только сейчас, разрыв лопатой снег и мёрзлую землю. Поменял два автомата в щитке. Подтянул ворота, насколько можно было подтянуть без того, чтобы вынимать столб. Каждый раз брал деньги и каждый раз писал сумму в блокнот, который держал в бардачке.
В марте, когда он собирал инструмент в прихожей, Марина сказала:
— Я всё думаю. Слушай.
Он ждал.
— Давай я перепишу дом на тебя.
Он выпрямился.
— В смысле?
— В прямом. Пойдём, оформим. Он твой, я это знаю, все это знают. — Она говорила быстро, будто боялась, что не успеет. — Только вернись, Коль. Мне сорок, я одна в этом доме, у меня кредит триста восемьдесят тысяч и течёт всё. Я не прошу сразу. Просто вернись.
В кухне капал кран. Он его в прошлый раз не тронул, потому что она не просила.
— Марин.
— Не отвечай сейчас.
— Я отвечу сейчас, а то ты будешь ждать. — Он застегнул ящик. — Нет.
Она кивнула несколько раз подряд, мелко.
— У тебя кто-то есть.
— Есть.
— Давно?
— Марин, ну какая разница.
— Мне есть разница! — Она вдруг закричала, коротко, и сама испугалась своего голоса. — Мне интересно, я имею право, я тут одна сижу…
— Ты не одна сидишь, ты сидишь дома, — сказал он. — В хорошем доме. Он просто недоделанный.
Она отвернулась к окну и долго смотрела на участок, где под снегом угадывались кучи песка, привезённого три года назад.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я его продам. Раз ты такой умный.
— Продай.
— И продам.
Объявление она выставила в апреле. Николай узнал случайно: дядя Витька позвонил, сказал, что видел на сайте фотографии, и спросил, знает ли Коля, что за его дом просят три двести.
— Не знаю, — сказал Николай. — Не моё дело.
— Ты дурак, — сказал дядя Витька. — Я тебе это второй год говорю.
Три двести никто не дал. Приезжали смотреть, ходили, щупали трещину в коридоре, лезли в подвал, спрашивали про дренаж, и уезжали. Один мужик предложил два ноль, «как за коробку», потому что «доделывать всё равно за свои». В мае Марина сбросила до двух восьмисот.
В конце мая Николай ехал мимо по трассе — ему надо было в соседний посёлок, ставить бабке водонагреватель. Он свернул, сам не понял зачем. У ворот стояла машина риелтора, а по участку ходила молодая пара с ребёнком в коляске. Мужчина показывал рукой на крышу, женщина смотрела под ноги, чтобы не увязнуть. Николай постоял метрах в тридцати, у чужого забора, и уехал, так и не выйдя из машины.
Вечером он не ужинал. Сидел на балконе, курил, чего не делал месяцами. Ольга вышла, села рядом на табуретку.
— Ну говори.
— Она дом продаёт.
— Я знаю. Ты мне в марте говорил.
— Я хочу его купить.
Ольга помолчала.
— На какие?
— У меня четыреста восемьдесят отложено. Возьму потребительский на двести. Остальное попрошу в рассрочку.
— Она не даст.
— Даст. Ей деньги нужны сейчас, у неё кредит. И покупателей нет.
Ольга встала, забрала у него пепельницу — банку из-под кофе — и унесла в кухню. Оттуда сказала громко, чтобы он слышал:
— То есть ты пять лет будешь выплачивать бабе за дом, который сам построил.
— Похоже на то.
— Коля, это же смешно.
— Ага, — сказал он. — Обхохочешься.
С Мариной он разговаривал в субботу, на кухне, за тем самым столом, на котором Сергей когда-то оставил ключи. Он приехал с бумажкой, на которой всё расписал заранее, потому что знал: начнёт говорить — собьётся.
— Два миллиона триста, — сказал он. — Пятьсот сразу. Остальное по тридцать в месяц. Договор нормальный, у нотариуса заверим, до полной оплаты на доме будет обременение в твою пользу. Не заплачу — заберёшь обратно.
Марина взяла бумажку, посмотрела, положила.
— Два восемьсот стоит.
— Два восемьсот никто не дал.
— Дадут.
— Может, и дадут. — Он не стал спорить. — Тогда ты им продашь, а я поеду домой.
Она заплакала. Не картинно — просто у неё потекло, и она стала вытирать ладонью, злясь на себя.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Понимаю.
— Ты как будто меня выкупаешь.
— Я дом выкупаю. Ты тут ни при чём.
— Спасибо, — сказала она.
Сошлись на двух четырёхстах, с первым платежом в пятьсот пятьдесят. Кредит она погасила в тот же день, из первого транша, и прислала ему скриншот, зачем-то. Он не ответил.
Мать он предупредил заранее, но всё равно вышло тяжело. Она выслушала, поставила чайник, потом села напротив и сказала:
— Значит, ты ей ещё и заплатишь.
— Заплачу.
— За свой дом.
— Мам.
— Я к юристу ходила, между прочим. — Она сказала это с вызовом, и он понял, что ходила давно, может, год назад. — Мне сказали, срок ещё не вышел. Что построено в браке — делится, хоть на кого записано. Соседи бы подтвердили, чеки у тебя в коробке лежат, я сама видела.
— И два года суда. И апелляция. И экспертиза за мой счёт. И всё это время дом стоит и гниёт. — Он размешал сахар. — Мам, я не в суде хочу выиграть. Я хочу в него зайти и жить.
— Ты бы половину и так получил.
— Может быть. А может, треть. Или ничего, участок-то её бабки. — Он посмотрел на неё. — Я купил спокойно. Больше мы с ней разговаривать не будем.
Мать помолчала, потом встала и полезла в шкаф, за коробку с крупой. Достала конверт.
— Тут сто десять. Отцовы гробовые и что я скопила.
— Мам, не надо.
— Возьми, дурак. Тогда меньше в банке брать.
Он взял. Не потому, что хотел, а потому, что если бы не взял, она бы неделю не спала.
В МФЦ они пришли во вторник, к десяти. Марина была в том самом дорогом пальто, которое казалось теперь чуть велико. Ждали сорок минут, сидели рядом на синих стульях, между ними — пустое место, куда Николай положил папку. Он всё боялся, что она заговорит. Она не заговорила, только один раз спросила:
— Мама твоя как?
— Нормально. Давление.
— Ей привет.
— Передам, — сказал он и не передал.
Документы приняли за пятнадцать минут. Девушка за стойкой распечатала опись, попросила проверить паспортные данные, объяснила, что обременение снимут отдельным заявлением, когда он рассчитается. Марина расписалась, отдала ему два комплекта ключей и брелок от ворот, который всё равно не работал.
На улице она закурила. Он не знал, что она курит.
— Я в город переезжаю. Сняла на Победе, однушку.
— Понял.
— Коль. — Она смотрела не на него, а на парковку. — А если бы я тогда не привела его в дом? Просто ушла бы, а тебе оставила?
Он подумал.
— Не знаю. Я бы всё равно достроил.
— Я не про дом.
— А я про дом, — сказал он.
Она усмехнулась, кивнула и пошла к остановке. Он смотрел ей вслед секунд пять, потом сел в «Ниву» и поехал на смену, потому что отпросился только на полдня.
Съехал он от Ольги в конце июня. Разговор был короткий и ровный, оттого особенно мерзкий.
— Я не могу тянуть и квартиру, и тридцатку, — сказал он. — Мне надо там жить. И топить его надо зимой, он второй год без хозяина.
— Ясно.
— Оль, я не ухожу.
— А как это называется?
— Я в сорока минутах.
Она складывала бельё с сушилки, брала по одной вещи, встряхивала, складывала. Артёмова футболка, полотенце, его рубашка, снова футболка.
— Ты меня туда не зови, — сказала она. — Никогда. Я в этом доме жить не буду. Мне сорок один, я не хочу приходить в спальню, где чужая баба обои клеила.
— Она не клеила.
— Коля.
— Понял, — сказал он. — Не зову.
Он забрал ящик с инструментом, две сумки и коробку с чеками, которую хранил у матери. В доме первым делом снял со стены в спальне отсыревшие обои, до самого блока, и оставил стену голой на всё лето — сохнуть. Спал на матрасе в дальней комнате, где было суше всего. Готовил на плитке. Мылся в летнем душе, который собрал за один вечер из того, что нашёл под навесом.
Дальше пошла работа, длинная и скучная, без всякой красоты. В июле он с дядей Витькой и его племянником копал дренаж по периметру, две недели по вечерам, при этом на смене вставал в пять. Трубу вывели в канаву, как и планировалось три года назад. Отмостку залили в августе, за один субботний день, ушло девять кубов. Дядя Витька ругался, что песок старый, слежался, что надо было брать новый, и Николай молча грузил тачку.
Денег не хватало всё время. Тридцатого числа он переводил Марине тридцать тысяч и потом до аванса ел гречку с тушёнкой. Один раз опоздал на четыре дня — сломалась «Нива», полетел стартер. Марина написала: «Всё нормально? Просто чтоб я знала». Он ответил: «Стартер. В пятницу переведу». Больше они не переписывались.
Артём приехал в сентябре, первый раз. Ольга привезла его сама, до ворот, внутрь не пошла, сказала в открытое окно:
— Он у тебя до шести. У него завтра контрольная.
Артём вылез, огляделся, вынул один наушник.
— А это чё, всё ваше?
— Моё.
— Прикольно.
В тот день он подавал шурупы и держал уровень, и говорил больше, чем за все восемь месяцев в квартире. Спрашивал, сколько стоит газоблок, зачем нужна вентиляция и правда ли, что Николай сам крышу делал. Николай отвечал коротко и точно, как отвечал бы взрослому.
С октября парень стал приезжать по субботам на автобусе. Ольга сначала злилась, потом перестала. По средам Николай ночевал у неё в городе — приезжал после смены, привозил то яблок, то мяса, чинил что-нибудь по мелочи, спал и в шесть утра уезжал. Это было странно и на брак не походило совсем, но оба почему-то держались за эти среды.
Первую зиму в доме он прошёл нормально. Труба под крыльцом была утеплена ещё в ноябре, сразу, первым делом. В январе ударило под тридцать, и он ночью вставал проверять котёл — не потому, что боялся, а потому, что не спалось.
В мае Ольга приехала сама. Без предупреждения, на такси, с пакетом, в котором была курица и почему-то занавески.
— Я не жить, — сказала она сразу с порога. — Я посмотреть.
Она обошла дом медленно, заглянула во все комнаты, потрогала стену в спальне, где теперь была ровная шпаклёвка.
— Тут сыро было?
— Было. Вентиляцию восстановил, дренаж сделал. Сухо.
— Кухни нет.
— Кухня в плане на следующий год.
Она вышла на террасу. Пластиковую дверь он выбросил ещё осенью, а на её место поставил нормальную, из алюминия и стекла, — брал б/у, с разборки офиса, вычистил, перебрал фурнитуру, поменял уплотнитель. Створка ходила мягко.
— Красиво, — сказала Ольга неохотно.
Она осталась. Про это они не договаривались, просто в десять вечера стало ясно, что такси она вызывать не будет. Матрас лежал на полу, потому что кровать он так и не купил — некуда было ставить, пока не сделан пол в спальне. Ольга села на него и засмеялась.
— Мне сорок два.
— Ну и мне не двадцать.
Она стянула кофту через голову, положила рядом сложенной, аккуратно, как складывала бельё, и это было почему-то самое понятное, что она сделала за весь вечер. Он выключил свет, потому что лампочка висела на проводе без плафона и била в глаза. Она сказала: «Холодно», он накрыл её курткой сверху одеяла и лёг рядом. Потом стало не холодно. Она смеялась в голос, когда матрас поехал по свежей стяжке, и говорила «тише», хотя тише было некому. После она долго лежала, глядя в тёмный потолок, и водила пальцем по его руке, по шраму от арматуры на предплечье.
— Я всё равно сюда не перееду, — сказала она.
— Я и не зову.
— И не зови.
Утром она ушла на автобус в семь двадцать, потому что во вторую смену. Занавески оставила. Он повесил их на кухне через неделю, на леску, потому что карниза не было.
В июне Артём приехал в субботу и застал его у машины: в багажнике лежали три саженца, замотанные в мокрую мешковину.
— Это чё?
— Яблони. На рынке взял, по шестьсот.
— А тут же были, вы говорили.
— Были. Старые. Я их выкорчевал.
Копали вдвоём, у восточного забора, где солнце с утра. Артём наступал на лопату всем весом и всё равно уходил в землю сантиметров на пять, ругался шёпотом. Николай показал, как надо, и не стал переделывать за ним.
— А когда яблоки будут?
— Года через пять. Если поливать.
Артём посмотрел на прутик, торчащий из ямы.
— Долго.
— Нормально, — сказал Николай. — Мне как раз ещё четыре года платить.
Он утоптал землю вокруг ствола каблуком и пошёл за шлангом.
