Ложка звякнула о тарелку. Виктория вздрогнула — в последнее время она вздрагивала от любого резкого звука. Пятьдесят два года, а нервы словно у загнанной лошади.
Входная дверь хлопнула. Два голоса — мужской и женский. Геннадий и Зинаида Павловна пришли вместе, без предупреждения. Муж даже не взглянул на неё, а свекровь усмехнулась:
— О, наша домработница встречает.
Ужин перенесли в кабинет. Викторию посадили у двери, как прислугу.
— Я хочу развода, — бросил Геннадий.
Папка легла перед ней: квартира на свекровь, дом на любовницу Карину, бизнес выведен в офшор. Всё переписано.
— Подпишешь — дам денег на аренду квартиры, — сказал он.
Зинаида Павловна хихикнула:
— Серая мышь наконец поняла своё место.
Виктория молчала. Внутри проснулась холодная, забытая за двадцать пять лет ярость.
Ночью она поднялась на мансарду и достала старую серую коробку. Красная обложка удостоверения.
Капитан юстиции Воронова Виктория Олеговна.
Награды. Фотография с молодым прокурором Громовым. Тем самым Громовым, который теперь председатель районного суда.
Она посмотрела на сына:
— Твой отец хочет войны? Он её получит.
Месяцы тайной подготовки. Поддельные подписи, выписки, доказательства. И вот — утро суда.
Геннадий и свекровь уже были в зале и сияли от самодовольства. Увидев её в строгом сером костюме, Зинаида Павловна захлопала в ладоши:
— Ха-ха, сейчас обдерём её до нитки!
Дверь открылась.
Вошёл судья.
Он взглянул на ответчицу — и замер.
— Виктория Олеговна?.. Это вы?...
Секретарь оторвалась от монитора. Геннадий перестал улыбаться и посмотрел на свою адвокатессу, а та — на судью.
— Воронова? — повторил Громов уже тише, и Виктория встала.
— Кулагина. Двадцать пять лет уже Кулагина, Сергей Аркадьевич.
Он кивнул медленно, будто пересчитывал что-то в голове, потом сел, поправил мантию и заговорил совсем другим голосом — казённым, ровным:
— Суд заявляет самоотвод. С ответчиком... с ответчицей я знаком лично, работали вместе в девяносто восьмом году. Дело будет передано на рассмотрение другому судье. Заседание отложено. Всем спасибо.
Зинаида Павловна не сразу поняла. Она наклонилась к сыну, что-то спросила, и, когда Геннадий ей объяснил, старуха засмеялась так, что на неё оглянулась секретарь.
— И это всё? — сказала она в коридоре, застёгивая пальто. — Вот твоя связь, Вика. Судья на тебя посмотрел — и сбежал. Молодец, хорошо подготовилась.
Виктория ничего не ответила. Она смотрела на Громова, который вышел из зала со своей папкой, увидел её, остановился на секунду и сказал только:
— Мне нельзя с вами разговаривать. Извините.
И ушёл по коридору, немного припадая на левую ногу.
Павел Ильич, её адвокат, тридцати одного года, в пиджаке, купленном явно на вырост, ждал у окна с двумя пластиковыми стаканчиками.
— Плохо? — спросила Виктория.
— Наоборот. Нам сейчас нужна не симпатия, нам нужны сроки. Отложились — значит, успеем подать всё вместе.
Она заплатила ему за первый месяц серьгами матери, отнесёнными в скупку на Свободе. Двадцать восемь тысяч. Павел про серьги не знал, и она собиралась ему не говорить.
Через девять дней они сдали в суд три пакета. Иск о признании недействительными двух сделок — квартиры, оформленной на Зинаиду Павловну, и дома в Лесной поляне, оформленного на Карину Ясеневу. Заявление об обеспечительных мерах — запрет регистрационных действий по обоим объектам. И заявление в отдел полиции о подделке документа.
Всё держалось на одной бумаге. Нотариальное согласие супруги на отчуждение недвижимости, удостоверенное четырнадцатого марта нотариусом Ершовой. Виктория четырнадцатого марта была в Костроме у сестры Лиды: умерла тётя Женя, хоронили пятнадцатого, электронный билет на «Ласточку» до Костромы жил в её почте с прошлого года, и в реестре гостиницы у автовокзала осталась её фамилия. Подпись под согласием была похожа. Она сама несколько вечеров сидела и сравнивала: похожа, но «В» с другим наклоном, и точка после «Кулагина» стояла плотно, а она всегда ставила с отрывом.
Запрет регистрационных действий суд наложил через неделю. И вот это уже нельзя было отменить разговором за ужином.
Геннадий позвонил вечером того же дня. Не с угрозами — раздражённо, как звонят в управляющую компанию.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? У меня сделка на дом стояла. Люди ждали.
— На чей дом, Гена?
— Не начинай. Вика. Слушай. Я тебе давал вариант: три миллиона, снимаешь квартиру, живёшь спокойно, я не лезу. Всё ещё даю. Только отзови вот это... всё.
— Нет.
— Ты хоть считала, сколько это стоит? Экспертизы, адвокаты. У тебя пенсия и кружки твои.
— Не кружки. Я в библиотеке работала. Восемь лет.
— Тем более, — сказал он и положил трубку.
Через три дня в квартиру приехала Зинаида Павловна. С сумками, с двумя коробками и с соседкой, которая помогала таскать. Собственник — она, документы у неё, вселяться она имеет право, и объяснять никому ничего не собиралась. Виктории досталась дальняя комната, бывшая Никитина.
Так они и жили полтора месяца. Старуха вставала в шесть, включала телевизор на полную и мыла посуду по два раза, вслух говоря, что за ней теперь никто не следит. Свою еду держала на нижней полке холодильника и однажды приклеила к маслу бумажку: «моё». Виктория молчала. Она поняла простую вещь: если сорваться и накричать, будет заявление о том, что её выгоняют из собственной квартиры, а Павел Ильич просил не давать поводов. Поэтому она купила себе отдельную маленькую сковородку и жарила яйца, когда свекровь уходила в поликлинику.
— Ты, Вика, всегда была тихая, — сказала Зинаида Павловна как-то на кухне. — Я Гене говорила: она вцепится. Тихие всегда вцепляются. Ты пойми, я эту квартиру половину сама оплатила. Восемьдесят девятый год, я тогда в торге работала, мебель вам, ремонт. И что, я должна теперь смотреть, как ты её продашь и деньги какому-нибудь мужику отдашь?
— Восемьдесят девятый — это когда мы с Геной ещё не были знакомы.
— Не придирайся к словам. Всё равно моё.
В полиции материал сначала положили под сукно, потом вынесли отказ: «отсутствие состава». Виктория написала жалобу в прокуратуру. Отказ отменили, материал вернули на дополнительную проверку. За это время нотариус Ершова дала объяснение, что помнит женщину, приходившую четырнадцатого марта, и что паспорт она проверяет всегда. Виктория читала эту бумагу на кухне, стоя, и три раза перечитывала одно предложение, а потом обнаружила, что чайник давно вскипел и уже остыл.
Никита приехал в мае. Сидел на подоконнике в своей бывшей комнате, вертел в руках телефон.
— Мам. Я про фирму хочу сказать.
— Говори.
— «Стройопт-Волга». Я там директор. С двадцать первого года. Отец сказал — формальность, надо своего человека, зарплату он мне на карту кидает, а подписываю я всё, что привозят. Я и подписывал.
Виктория села на его кровать.
— Много подписывал?
— Мам, я даже не знаю сколько. Там договоры с Кипром были, я не читал. Мне двадцать четыре, я в это не лез. — Он помолчал. — Павел твой сказал, если начнут копать бизнес, копать будут по директору. То есть по мне.
— Ты с Павлом Ильичом разговаривал?
— Отец меня к нему отправил. Сказал: пусть тебе объяснит человек, которому ты веришь.
Вот это было умно. Умнее, чем всё, что Геннадий делал за двадцать пять лет.
Виктория ходила в тот вечер по квартире и переставляла с места на место коробку с крупой. Потом достала телефон и написала Павлу: «Бизнес не трогаем. Совсем». Он ответил через минуту: «И так не трогали бы, там глухо. Дом и квартира — реально».
К Карине она поехала сама, никого не предупредив. Лесная поляна, тридцать минут на маршрутке от Соцгорода и потом пешком в горку. Дом стоял неоштукатуренный с одной стороны, во дворе сохли детские колготки на верёвке. Карина открыла в халате, с полотенцем на голове, и первое, что сказала:
— Я так и знала, что вы придёте.
— Можно войти?
— Обувь снимите, у меня ребёнок ползает.
На кухне пахло разогретой курицей. Девочке было года четыре, она сидела у планшета и на Викторию не обратила внимания.
— Я не скандалить, — сказала Виктория. — Я объяснить.
— Мне мой юрист уже объяснил. — Карина закурила в форточку. — Дом мне подарили. Договор дарения, всё как надо. Я не знала, что там подпись ваша поддельная, я вообще эту бумагу не видела, её нотариус смотрел.
— Вам, наверное, сказали, что дом никто не отберёт.
— Сказали, что шансы есть.
— Шансы есть. Но если по подписи будет экспертиза и будет уголовное дело, вас будут допрашивать. Не один раз. И спрашивать будут не про дом, а про то, откуда деньги на стройку и что вы знали. Я двенадцать лет работала в прокуратуре, я знаю, как это выглядит со стороны стола.
Карина стряхнула пепел, промахнулась мимо пепельницы.
— Он мне обещал, что распишемся в июле.
— Может, и распишетесь.
— Не расписался бы. — Она усмехнулась криво. — Он мне про вас говорил, что вы полы дома мыть не умеете. Я поняла, что он врёт, когда увидел, как он с матерью разговаривает. Он с ней сюсюкает, а мне за куртку выговаривает. Куртка, между прочим, на мои деньги.
Виктория не стала это подхватывать.
— Я готова на мировое, — сказала она. — Вы возвращаете дом в общую массу, вас я из иска исключаю, к вам претензий никаких — ни по машине, ни по тому, что было. Пишете, что бумаг не видели и передали вам дом безвозмездно. Это правда, вам врать не надо.
— А жить я где буду?
— У вас есть квартира матери на Гагарина. Я знаю, я справки заказывала.
Карина долго молчала, смотрела на дочь.
— Он мне за это голову откусит.
— Он вам её всё равно откусит. Просто позже и без дома.
Через двенадцать дней Карина подписала мировое с отказом от дома. Не потому, что раскаялась, а потому, что её юрист посчитал стоимость двухлетней тяжбы и назвал сумму.
После этого Геннадий приехал сам. Не в суд, не с адвокатом — в квартиру, вечером, со своими ключами, которых у него давно не должно было быть. Зинаида Павловна засуетилась, начала греть ему котлеты, а он сел на кухне и сказал матери:
— Мам, выйди.
— Гена!
— Выйди, я говорю.
Она ушла, но осталась стоять в коридоре, и они оба это знали.
— Дом ты отжала, — сказал он. — Молодец. Только там ипотека висит, ты в курсе? Восемь миллионов, платить будешь ты пополам.
— В курсе. Три года платежей уже сделано с общих денег.
Он посмотрел на неё внимательно, впервые за много лет — так, как смотрят на человека, а не на предмет в комнате.
— Ты правда всё это одна собрала?
— Мне помогали. Я платила.
— Чем? — И тут он сообразил. — Серёжки материны где?
Виктория встала и открыла форточку, потому что в кухне было душно.
— Вика. Давай закончим. Я реально давай закончим. Квартиру возвращаю тебе, полностью, оформляем нормально, у нотариуса, мать выписывается и уезжает к себе на Бекетова. Плюс четыре миллиона деньгами, тремя платежами до декабря. Дом продаём, ипотеку гасим, остаток пополам. Ты забираешь заявление из полиции. И фирму не трогаешь — ни ты, ни твой мальчик в пиджаке.
— Заявление о подделке я не могу забрать. Это не мой процесс, это государственный.
— Не рассказывай мне. Ты им напишешь, что подпись, может быть, и твоя, просто ты забыла. Что не настаиваешь. И всё умрёт.
— Умрёт, — согласилась она.
— Ершову тебе зачем? Ей шестьдесят один год, она мать одна воспитала.
— Ершова взяла у тебя деньги и удостоверила согласие женщины, которой не было в городе. Это не ошибка, Гена. Это её ремесло так работает.
Он развёл руками.
— Хорошо. Тогда я иду до конца, и Никита ходит по повесткам. Он там подписывал такое, чего сам не читал. Я ему говорил читать.
— Ты ему говорил не лезть.
— Он взрослый мужик.
Виктория сидела и слушала, как в коридоре переставляет ноги свекровь. И понимала простую арифметику: если она вцепится в Ершову, дело будет идти год, полтора, дознаватель поменяется два раза, экспертиза покажет «вероятно, выполнена не Кулагиной», нотариус скажет, что ошиблась добросовестно, и всё кончится ничем или штрафом. А Никита за это же время получит четыре допроса, потерю работы и первую в жизни привычку бояться звонков.
— Мне надо подумать, — сказала она.
— До пятницы.
Она думала не до пятницы, а до вторника. В субботу поехала к Лиде в Кострому, просто чтобы не сидеть в одной квартире со Зинаидой Павловной, и всю дорогу в электричке смотрела в окно на вырубки. Лида сказала: «Дави его, он тебя двадцать лет за ноль держал». Виктория кивала. В воскресенье вечером, вернувшись, она нашла Никиту у подъезда — он приехал забрать какие-то свои старые кроссовки и, судя по лицу, не только за этим.
— Мам, я не буду тебя просить.
— Уже просишь.
— Нет. Я просто скажу: я справлюсь. Даша сказала — справимся. Если тебе надо его додавить, дави.
— Даша беременная?
— Двенадцать недель. Мы в июле хотели сказать.
Он выпалил это и сам разозлился, что выпалил. Виктория постояла, потом сказала:
— Кроссовки на антресоли, в синем пакете.
В понедельник она пришла к Павлу Ильичу в его контору на третьем этаже бывшего проектного института, где на всех три комнаты и одна кофемашина, и положила перед ним лист, на котором сама от руки расписала условия.
— Квартира мне целиком, договором у нотариуса, не у Ершовой. Четыре миллиона — не тремя платежами, а двумя: два в июне, два в сентябре, и под расписку с процентами за просрочку. Дом продаём, ипотеку закрываем, остаток пополам. Уголовное я не поддерживаю. И ещё: он в течение месяца снимает Никиту с директора и переоформляет на кого хочет, хоть на себя, а мне даёт письменную бумагу, что все решения по этим договорам принимал он.
Павел прочитал дважды.
— Последний пункт он не подпишет.
— Подпишет. Ему нужно, чтобы я отстала от нотариуса, а мне нужно, чтобы он не держал сына на крючке. Это равный обмен.
— Виктория Олеговна, я обязан сказать. По подписи мы, скорее всего, выигрываем. С вашей Костромой это почти железно. Тогда обе сделки летят, и делить будем всё честно, а не сколько он даст.
— Знаю. Я это заявление писала.
— И?
— И у меня внук в январе.
Он не стал спорить, только сказал, что деньги надо прописать как компенсацию доли, а не как подарок, иначе потом не взыщешь.
Геннадий торговался ещё три недели, и последний пункт всё-таки подписал — правда, в редакции своего адвоката, где вместо «принимал я» стояло «единоличным исполнительным органом фактически руководство осуществлял Кулагин Г. В.», что означало то же самое, только длиннее. Мировое утверждала судья Щеглова, женщина лет пятидесяти, которая за десять минут прочитала текст, спросила, добровольно ли, и утвердила.
Зинаида Павловна на утверждение не пришла. Она уехала на Бекетова за два дня до этого, вывозила вещи с грузчиками и на прощание сказала:
— Ты и меня без квартиры оставила. Восемьдесят лет человеку.
— Семьдесят восемь.
— Всё равно.
Из полиции пришло постановление об отказе в возбуждении дела: заявитель не настаивает, признаков состава не установлено. Виктория прочитала его, сложила вчетверо и положила в папку. Ершова, кажется, до сих пор работает на Октябрьской, во втором подъезде, где вывеска с золотыми буквами. Виктория один раз проходила мимо и подумала, что зайти и посмотреть ей в лицо — это было бы приятно и совершенно бессмысленно.
Дом продали в августе, дешевле, чем он стоил, потому что покупатели знали про суд. Ипотеку закрыли, на руки ей вышло чуть больше миллиона. Вместе с четырьмя — Геннадий второй платёж задержал на две недели и заплатил проценты, злясь, но заплатил, — получилось столько, что можно было наконец купить квартиру и не думать до пенсии. Но покупать было не нужно, квартира у неё уже была.
Она пожила в ней три недели одна и выставила на продажу. Не из красивого жеста — просто не могла спать в спальне, где двадцать лет стоял их шкаф, и с балкона было видно окна Зинаидиной поликлиники. Взяла двушку на Комсомольской, старую, но с высокими потолками, и в ней впервые за год повесила гардины сама, без чьего-либо мнения о цвете.
В сентябре Павел Ильич позвонил и предложил ей выйти к ним помощником. Не адвокатом — на диплом двадцатипятилетней давности и просроченную практику никто не купится, — а помощником: писать, собирать, сидеть с людьми, которые приходят с пакетом бумаг и не понимают, что в этом пакете важно.
— Сорок тысяч, — сказал он извиняющимся голосом. — И половину времени будете возиться со всякой ерундой. Вчера бабушка приходила, у неё сын дом продал и подпись за неё поставил. Я вас слушал в марте и понял, что вы такое видите быстрее меня.
Виктория стояла у окна с телефоном и смотрела, как во дворе мужик пытается втиснуть машину между «газелью» и клумбой.
— Когда приходить?
— В понедельник. Или во вторник, если...
— Я приду завтра. Мне надо будет прочитать, что у вас с той бабушкой, а времени у неё, я думаю, мало.
