Когда 29-летнюю Софию привезли в женскую тюрьму, она сразу привлекла внимание других заключённых.
Девушка была спокойной, почти ни с кем не разговаривала и никогда не пыталась показать свой характер. Она выполняла требования охранников, держалась в стороне от конфликтов и большую часть свободного времени проводила одна.
Некоторые решили, что София просто напугана. Особенно так думала Рэйчел — крупная женщина, которую остальные заключённые старались обходить стороной.
Она находилась здесь уже несколько лет и привыкла устанавливать собственные правила. Рядом с ней постоянно ходили несколько женщин, которые смеялись над каждой её шуткой и поддерживали её во всех конфликтах.
Рэйчел сразу обратила внимание на новенькую.
Первые несколько дней она просто наблюдала за ней. Несколько раз специально задевала Софию плечом в коридоре, однажды забрала её место за столом, но девушка каждый раз просто отходила в сторону.
Рэйчел решила, что София боится её.
Через несколько дней во время прогулки случилось неожиданное.
София сидела на бетонной ступеньке у сетки. С обеда она унесла в кармане булку и яблоко, потому что в очереди опять не хватило времени поесть, и теперь ела медленно, отламывая по куску. Рэйчел подошла со своими и остановилась прямо перед ней, загородив солнце.
— Дай.
София протянула булку. Рэйчел взяла, откусила и кивнула на бутылку с водой в руке Тины.
— И это давай.
Бутылку София не отдала. Просто сжала её и не отпустила, когда Тина потянула. Секунды две ничего не происходило, потом Рэйчел вынула у неё бутылку из пальцев вместе с половиной кожи на костяшках, открутила крышку и вылила воду ей на голову. Вода была из холодильника в комнате отдыха, ледяная, и София вздрогнула так, что это увидели все.
Двор засмеялся. Смеялись человек десять, громче всех Тина, а Рэйчел стояла и жевала булку, довольная, и говорила через плечо что-то про то, что новенькая теперь хотя бы помылась.
Потом она перестала жевать.
Это было заметно не сразу. Рэйчел ещё пыталась договорить, но вместо слов вышел короткий сухой звук. Она подняла руку к горлу, шагнула в сторону и наклонилась. Лицо у неё стало тёмным.
— Она прикалывается, — сказала Тина и опять засмеялась.
София уже встала. Она отодвинула Тину рукой, обошла Рэйчел сзади, обхватила её и резко надавила под грудину. Рэйчел была тяжелее её килограммов на сорок, и от первого толчка её только качнуло. София перехватила выше и надавила ещё раз, потом ещё. На четвёртом кусок вылетел, Рэйчел упала на колени и захрипела — по-настоящему, со воздухом.
София присела рядом, придержала ей голову, заглянула в рот, вытащила пальцами то, что осталось на языке, и повернула её набок.
— Дыши. Не глотай. Дыши.
Потом подняла голову и крикнула в сторону вышки:
— Офицер! Женщине плохо!
Никто не отозвался. Она крикнула второй раз, и только тогда со стороны корпуса пошёл Марино, на ходу убирая телефон в карман. Он шёл, а не бежал, и это тоже увидели все.
Прогулку закрыли. Рэйчел увели в санчасть под руки, двор загнали в блок и провели внеплановую проверку. София стояла у своей койки в мокрой рубашке и ждала, пока назовут её номер.
Донна, её сокамерница, женщина лет пятидесяти пяти, сидевшая за подделку чеков, смотрела на неё сбоку.
— Где ты так научилась?
— На работе.
— Ты кем работала?
София открыла шкафчик, достала сухую футболку и не ответила.
Вечером её вызвали к лейтенанту Пирсу. На столе у него лежала её папка, раскрытая на второй странице, и он читал её так, будто видел впервые, хотя папка была у него уже полторы недели.
— Сан Хосе-Меркури, — сказал он. — Нет, извини. Толедо. Ты врач.
— Я была ординатором. Третий год. Анестезиология.
— И ты не подумала сказать нам об этом?
— В анкете написано.
Пирс перевернул страницу.
— Тут написано, что ты вынимала фентанил из операционной и заменяла ампулы физраствором. Что одна женщина после операции трое суток жила без обезболивания, потому что ей вводили воду.
— Да.
— И тебе дали четыре года.
— Да.
Он закрыл папку и подвинул к ней бланк.
— Напиши, что было на дворе. Как было.
София взяла ручку. Она написала, что заключённая Рэйчел Донелли задохнулась куском хлеба, что она применила приём на живот, что дыхание восстановилось, что она дважды позвала офицера и что офицер подошёл примерно через три-четыре минуты после первого крика. Прочитала, поставила подпись и время.
Пирс дочитал, посмотрел на неё поверх листа, ничего не сказал и убрал бланк в папку.
Через два дня Марино перевернул её шкафчик во время шмона, вывалив всё на пол, и потом ещё три раза за неделю снимал её с очереди на телефон. София не жаловалась. Она подбирала свои вещи с пола, складывала обратно и шла на работу в прачечную.
Работа была нормальная. Восемь машин, четыре сушилки, горячо, шумно, и никто не разговаривал, потому что не слышно. Она загружала простыни, считала наволочки, писала цифры мелом на доске. За смену платили сорок два цента в час, и раз в месяц ей приходило шестьдесят долларов от сестры, из которых двадцать уходило на телефон, а остальное на кофе, шампунь и батарейки.
Но тихо больше не было.
Через неделю к ней в прачечную пришла Кейша из второго блока и без предисловий сняла кроссовку.
— Посмотри.
Палец на ноге был красный и опухший, с гноем у ногтя, и Кейша ходила так уже дней десять.
— Тебе надо в санчасть.
— Три доллара за визит. У меня на счету восемь.
— Иди сегодня.
— Они дадут ибупрофен и отправят обратно.
— Тогда скажи им так: температура была вечером, палец горячий, краснота поднимается выше ногтя, и попроси, чтобы записали в карту. И пусть напишут, что ты просила посев. Записали — уже другое дело.
Кейша обулась и ушла. Через день вернулась и сказала, что ей вскрыли и дали антибиотик, и что она сказала девчонкам.
После этого приходили каждый день. Одна с сыпью, другая с давлением, третья с бумагой из больницы, в которой ничего не понимала, четвёртая — просто спросить, правда ли, что от их таблеток «сохнет печень». София отвечала коротко и всегда одно и то же: иди в санчасть, скажи вот эти слова, требуй, чтобы записали. Она не смотрела горло, не трогала живот, ничего не советовала пить. В первой колонии её знали как доктора с первого месяца. Через два месяца её перевели оттуда с разбитым лицом и без двух передних зубов, и новые ей поставили только через год, уже здесь.
Медсестра Одри Прейгер вызвала её сама. Ей было под шестьдесят, она работала в системе двадцать два года и говорила так, будто у неё осталось четыре минуты.
— Мне нужна санитарка. Полы, бельё, стерилизация лотков. К шкафу доступа нет, шкаф на мне и на офицере. Восемьдесят центов в час.
— Я подумаю.
— Что тут думать? Ты за пять минут на дворе сделала больше, чем мой ночной фельдшер за смену.
— Я подумаю, — сказала София.
Рэйчел вернулась из санчасти на третий день. Она не подошла ни в тот день, ни на следующий. Она сидела за своим столом в комнате отдыха, и вокруг неё по-прежнему сидели её женщины, но что-то в блоке сдвинулось: теперь, когда Рэйчел рассказывала что-нибудь смешное, все смеялись на полсекунды позже.
Она пришла в прачечную в конце недели, когда там осталась одна София. Встала у сушилки, скрестив руки.
— Я не просила меня спасать.
София выключила машину, чтобы слышать.
— Я знаю.
— Любая бы это сделала.
— Стояли четырнадцать человек.
Рэйчел пожевала губу. Потом сказала другим голосом, деловым:
— Прейгер тебя зовёт в санчасть. Мне сказали.
— Зовёт.
— Мне нужен габапентин. У меня спина. Не два раза в год по три таблетки, а нормально, каждый день.
— Нет.
— Я не сказала «украдь». Ты будешь там мыть полы. Люди носят оттуда всё, там всегда что-то остаётся, просроченное списывают целыми пачками.
— Нет.
Рэйчел посмотрела на неё внимательно, как в первый день в коридоре.
— Тебе тут сидеть ещё сколько? Два года?
— Два и три месяца.
— Долго, — сказала Рэйчел. — Ты подумай.
В понедельник её шкафчик был пуст. Кофе, шампунь, батарейки, зубная паста, пачка печенья — всё вынесли, замок при этом висел на месте, значит, открывали ключом или ломали аккуратно. Матрас был мокрый и пах отбеливателем. Донна сидела на своей койке и смотрела в сторону.
— Я в душе была, — сказала она. — Ничего не видела.
София отнесла матрас в прачечную, отжала, повесила над сушилкой, а вечером позвонила сестре.
Хелен взяла на четвёртый гудок. У них там было на час позже, гремела посуда, кто-то кричал про мультики.
— Ты как?
— Нормально. У меня на счету осталось шесть долларов, ты в этом месяце не переводи, я разберусь.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто не переводи, а в следующем — как обычно.
Хелен помолчала.
— Пришло ещё письмо из медицинского совета. Я не открывала.
— Открой и выброси. Там ничего нового не будет.
— Мама вчера спрашивала, когда ты приедешь.
— И что ты сказала?
— Что ты в командировке. Она сказала: опять эти её дежурства.
Автомат сказал, что осталась одна минута. София прижала трубку плечом.
— Скажи ей, что я звонила.
— Скажу. Хотя она к обеду забудет.
— Всё равно скажи.
Ночью в среду её разбудила Тина. Она стояла в дверях камеры босиком, и вид у неё был совсем не такой, как на прогулочном дворе.
— Иди. Рэйчел плохо.
Рэйчел лежала на своей койке на спине, в футболке, и дышала так, что слышно было от двери. Кожа была влажная и серая. На вопросы она мычала, глаза открывала на секунду и закрывала. Вокруг стояли три женщины.
— Что она приняла?
— Ничего.
— Тина.
Тина посмотрела на других, потом сказала:
— Габапентин. И ещё что-то, ей на дворе продали, розовые такие. Она их с самого вечера кидала. И у неё же от давления таблетки, она их пьёт по утрам.
— Сколько розовых?
— Не знаю. Шесть, восемь.
София проверила пульс, приподняла ей веко, повернула её набок и подсунула под спину скатанное одеяло, чтобы не перевернулась обратно.
— Надо офицера.
— Нет, — сказала Тина. — Не надо офицера. Её посадят в изолятор. У неё двадцать восьмого свидание, сын приезжает, она его четыре месяца не видела. И у неё уже два нарушения, третье — и ей отменят комиссию.
— Она дышит через силу.
— Так ты и сделай что-нибудь. Ты же врач. Мы для этого тебя и позвали.
— Я ничего не могу сделать. Здесь нет ни кислорода, ни ничего. Ей нужно в санчасть, и, скорее всего, в больницу.
— Она нас всех потом закопает, — сказала одна из женщин. — И тебя первую.
София ещё раз посмотрела на Рэйчел. Между вдохами получалась пауза, и пауза становилась длиннее.
Она вышла в коридор, дошла до посадочного места дежурного и застучала ладонью по стеклу, пока Марино не поднял голову.
Дальше всё было быстро и громко. Свет во всём блоке, крик «по койкам», медсестра, носилки, четыре человека, которые несли Рэйчел по лестнице и один раз задели её ногой перила. Утром приехала машина и увезла её в городскую больницу. К обеду в блоке был полный шмон: подняли все матрасы, вскрыли все шкафчики, нашли телефон, три упаковки таблеток и две бутылки браги. У Тины и ещё двух женщин отняли свидания на три месяца. Кто продавал розовые, так и не выяснили или выяснили, но не сказали.
Рэйчел вернулась через четыре дня и сразу ушла в изолятор на пятнадцать суток. Свидание двадцать восьмого у неё сгорело.
К Софии в блоке перестали подходить. Не все — Кейша подходила, Донна разговаривала, — но за столом рядом с ней теперь никто не садился, а на дверце её шкафчика кто-то нацарапал гвоздём одно слово. София взяла в прачечной наждачную бумагу и стёрла его, и через два дня его нацарапали снова, уже глубже. Тогда она перестала стирать.
Донна вечером сказала, глядя в потолок:
— Ты сделала как надо. И лучше бы ты этого не делала.
— Это как?
— А вот так. Я тебе не судья.
В пятницу София зашла в санчасть. Прейгер писала что-то в журнале и не подняла головы.
— Насчёт места. Спасибо, но нет.
Медсестра всё-таки подняла голову.
— Причина?
— Вы читали моё дело.
— Читала. Год и два месяца ты чистая, у тебя ни одного нарушения, и я не собираюсь пускать тебя к шкафу.
— Дело не в шкафу. Дело в том, что каждый день кто-нибудь будет говорить мне: ты же там работаешь. И через полгода я перестану говорить «нет». Я это уже проходила. Меня хватило на два месяца.
Прейгер положила ручку.
— В кухню возьмут, там место есть. Шестьдесят центов, подъём в четыре утра.
— Возьмите в кухню.
— В прачечной тебе легче.
— В прачечной ко мне ходят.
Медсестра посмотрела на неё ещё секунду, потом достала бланк заявки на перевод и стала заполнять. На середине остановилась.
— Донелли, между прочим, из больницы привезли с почками. Ей повезло, что ты не стала их слушать.
— Она так не считает.
— Она вообще плохо считает, — сказала Прейгер. — Подпиши здесь.
В кухне было хуже. Подъём в четыре, кипяток, шестьдесят человек в смену, ожоги на предплечьях от противней и постоянный запах, который потом не отмывался с волос. Зато там работали в основном женщины из первого блока, которые ничего про двор не знали и ничего у неё не спрашивали, кроме соли.
Рэйчел вышла из изолятора в конце месяца. Она сильно похудела, ходила медленно и держалась рукой за стену на лестнице. Первые дни она вообще не появлялась в комнате отдыха. Тина к ней больше не липла: у Тины теперь были свои три месяца без свиданий и своё мнение о том, кто в этом виноват.
Она нашла Софию в прачечной, куда та зашла в субботу за своим бельём. Постояла в дверях, как в тот раз.
— Тайлер не приехал.
София держала в руках стопку своих футболок.
— Двадцать восьмого. Сестра его привезла к воротам, а меня уже посадили. Их развернули. Он думает, что я не захотела выйти.
— Ему одиннадцать?
— Одиннадцать. Он теперь на звонки не отвечает. Сестра берёт трубку, а он говорит: занят.
София ничего не сказала. Рэйчел прошла внутрь и села на пустую скамейку между машинами.
— Мне в больнице сказали, что если бы ещё немного, то были бы почки насовсем. И что от того, что я пила, с моим давлением вообще нельзя.
— Нельзя.
— А почему мне никто раньше не сказал?
— Тебе бы сказали, если бы ты спросила. Ты не спрашивала, ты покупала на дворе.
Рэйчел усмехнулась и сразу поморщилась, потому что от этого дёрнуло спину.
— Ты хоть раз в жизни ответила по-человечески?
— Что у тебя со спиной?
— Болит. Четыре года. Внизу и в ногу отдаёт, до пятки. Утром встать не могу, к вечеру легче. В санчасти дают ибупрофен и говорят: похудей.
— Снимки делали?
— Один раз, в третьем году. Сказали, всё в порядке.
— Кто сказал?
— Не знаю. Бумагу мне не дали.
София повесила футболки на край машины.
— Слушай внимательно, я повторять не буду. Идёшь на приём и говоришь три вещи: боль больше четырёх месяцев, отдаёт в ногу ниже колена, ночью будит. Требуй, чтобы это записали в карту твоими словами. Проси направление к неврологу и копию заключения по старому снимку. Тебе откажут.
— Ну да.
— Откажешь — пишешь жалобу. Сначала неформальную, инспектору, в течение четырнадцати дней. Он ответит отпиской. Потом пишешь формальную, там есть форма, у инспектора она есть. На все копии просишь штамп с датой и держишь у себя. Если и там откажут, есть третья ступень, в управление, в Коламбус. Пиши коротко и одни факты: дата приёма, что просила, что ответили. Никаких «они меня ненавидят».
Рэйчел смотрела на неё.
— И это работает?
— Иногда работает. Обычно на второй ступени начинают шевелиться, потому что бумага уходит из тюрьмы. Но это полгода. И это надо делать самой, каждый раз, вовремя.
— А ты не могла бы...
— Нет.
— Я даже не сказала что.
— Я знаю, что. — София взяла со стены мел и стёрла старые цифры с доски. — Ничего я тебе не принесу. Ни таблетку, ни половину. Никогда. Ни тебе, ни Кейше, ни Донне, ни за деньги, ни бесплатно. Если ты пришла за этим, иди сейчас.
Рэйчел долго молчала.
— Я не за этим.
— Тогда сходи к инспектору. Он по средам во втором корпусе, с десяти.
В следующую среду Рэйчел принесла ей заполненный бланк. Она заполнила его карандашом, потому что ручку не нашла, и написала на весь лист про то, что медсестра в четвёртом году назвала её жирной коровой и что в санчасти работают одни садисты. София прочитала, вернула бланк и сказала взять новый.
Они сидели на скамейке в прачечной между сушилками, и Рэйчел писала заново, а София диктовала: дата, номер, что просила, что ответили. Рэйчел писала медленно, крупными детскими буквами, и дважды спрашивала, как пишется «неврологу».
Потом она сложила бумагу вдвое, встала, придержавшись за машину, и пошла к двери. У двери обернулась.
— На дворе. Тогда. Я не для того воду вылила, чтобы ты... Ну.
— Не надо, — сказала София.
Рэйчел кивнула и вышла с бланком в руке. София вернулась к сушилке и стала считать наволочки заново, потому что сбилась на сорока.
