В селе Берёзовка все знали доктора Анну Сергеевну. Не потому, что она любила о себе напоминать или старалась казаться важнее других. Просто за двадцать два года работы через её кабинет прошли почти все жители села — от младенцев до глубоких стариков.
Анна Сергеевна принимала больных в маленькой амбулатории возле автобусной остановки. Зимой там всегда пахло мокрыми валенками, лекарствами и дешёвым кофе, который доктор заваривала в старой эмалированной кружке. Летом окна держали открытыми, и в кабинет залетали пчёлы, тополиный пух и запах свежескошенной травы. Она помнила, у кого давление повышается на погоду, кто не умеет вовремя принимать таблетки, а кто терпит до последнего, потому что боится районной больницы. Она могла среди ночи приехать к старухе с приступом, сама вызвать машину для больного, а потом ещё утром зайти к нему по дороге на работу.
Никто не называл её святой. Она могла резко ответить, если человек не выполнял назначения, могла отругать за самолечение и однажды даже выставила за дверь местного тракториста, который явился на приём пьяным. Но, если требовалось, Анна Сергеевна делала всё, что было в её силах.
По соседству с ней жила Зинаида Фёдоровна. Женщине было за шестьдесят, но она считала себя моложе своих лет и очень не любила, когда кто-нибудь об этом напоминал. Зинаида держала во дворе кур, выращивала астры вдоль забора и знала о жизни каждого односельчанина больше, чем тот сам.
С Анной Сергеевной они никогда особенно не дружили. Не ссорились, но и задушевных разговоров не вели. Зинаиде казалось, что доктор слишком высокого о себе мнения, хотя Анна Сергеевна никогда не давала повода так думать. Просто она была молчаливой, занятой и редко участвовала в разговорах возле магазина.
Всё началось в конце октября.
В тот вечер Зинаида возвращалась от автобусной остановки и увидела, как Анна Сергеевна вышла из дома Белоусовых. На улице уже темнело. В руке доктор держала медицинскую сумку, а следом за ней до калитки дошёл Сергей Белоусов — крепкий мужчина лет пятидесяти, который когда-то работал водителем, а теперь ухаживал за больной женой.
— Поздновато вы у нас задержались, Анна Сергеевна, — сказала Зинаида, остановившись у своего забора. — У Веры снова стало тяжело с дыханием, — ответила доктор. — Пришлось подольше посидеть. — А-а, — протянула Зинаида. — Понятно.
Анна Сергеевна кивнула и пошла к своему дому. Сергей Белоусов остался у калитки и смотрел ей вслед. Зинаида заметила этот взгляд. Ей показалось, что мужчина смотрит не как на врача.
На следующее утро возле магазина она сказала Тамаре Ивановне: — Я вчера Анну Сергеевну у Белоусовых видела. Поздно вечером. — Ну и что? Вера больная. — Да я ничего… Просто Сергей её до калитки провожал. Стоял, смотрел. — Может, благодарил. — Конечно, благодарил, — усмехнулась Зинаида. — Сейчас все благодарят одинаково.
Тамара промолчала, но вечером пересказала разговор невестке. Та — соседке. К концу недели по селу уже ходила совсем другая версия: будто Анна Сергеевна часто бывает у Сергея Белоусова, пока его жена лежит в соседней комнате; будто Сергей собирается уйти из семьи; будто доктор специально не отправляет Веру в районную больницу, чтобы чаще приходить к нему. Через две недели добавились подробности, которых никто не видел и не слышал. Якобы Сергей подарил доктору золотую цепочку. Якобы Анна Сергеевна собирается продать дом и перебраться к нему. Якобы Вера всё знает, но не может ничего сказать. Самой страшной была последняя версия. В ней Анну Сергеевну уже называли бессердечной женщиной, которая разрушает чужую семью, прикрываясь медицинской помощью.
Слух рос, как сорняк после дождя..
До Анны Сергеевны он дошёл только в середине ноября, и то случайно. На приём пришёл дед Пахомов — мерить давление, как ходил уже лет тридцать. Она надела ему манжету, а он вдруг сказал:
— Ты, Аня, к Белоусовым днём ходи.
— Почему днём?
— Потому что народ языками мелет. Мне-то что, я тебя с института помню. А язык у людей длиннее лопаты.
Она молча накачала манжету, послушала, записала цифры в карту. Потом выписала ему тот же препарат, что и в прошлый раз, и напомнила про соль. Пахомов ушёл, а Анна Сергеевна ещё минуты три сидела и смотрела на список записанных на сегодня.
Вечером медсестра Люда, убирая шкаф, пересказала ей уже всё подряд — и про цепочку, и про то, что Анна Сергеевна якобы дом продаёт. Люда была младше на двадцать лет, говорила быстро и всё время оправдывалась за то, что говорит.
— Я им отвечаю: вы что, с ума посходили? А Тамара Ивановна мне: «Люда, ты молодая, ты не понимаешь».
— Понятно, — сказала Анна Сергеевна.
— Вы бы поговорили с ними.
— С кем?
Люда не нашлась, что ответить.
Дома Анна Сергеевна поужинала стоя, у стола: хлеб, кусок сыра, чай. Потом достала из сумки карту Веры Белоусовой — она уже второй месяц носила её с собой, потому что дописывала после каждого визита. Тяжёлая сердечная недостаточность, два инфаркта, отёки до колен, спать может только сидя. Год назад в районе её продержали три недели и выписали с той же одышкой. С тех пор Вера в больницу ехать отказывалась, а Анна Сергеевна не настаивала: приходила сама, привозила из района препараты, подбирала дозы, ночью два раза приезжала на своей старой «Ниве».
Ничего из этого в карте не выглядело красиво. Отказ от госпитализации письменно оформлен не был. Часть назначений записана коротко, для себя.
Анна Сергеевна взяла бланк и выписала направление в районную больницу.
На следующий день она пришла к Белоусовым не вечером, а в двенадцать, и взяла с собой Люду. Сергей открыл, посмотрел на две фигуры в сенях и почему-то вытер руки о штаны.
Вера сидела в кровати, подпёртая тремя подушками, в шерстяной кофте поверх ночной рубашки. На подоконнике стояли банки с водой, в которых мокли обрезанные ветки — она их каждую осень так ставила, надеялась, что до весны дадут корни.
— Вера, я тебя направляю в район, — сказала Анна Сергеевна, не садясь.
— Мы же с тобой всё решили.
— Решили. Теперь по-другому.
Вера медленно повернула голову к мужу, потом опять к доктору. Дышала она короткими порциями, и разговаривать ей было трудно.
— Из-за них?
— Из-за того, что я тебя веду дома без документов. Если что случится, спросят с меня, а помочь тебе будет уже некому.
— А там мне помогут?
— Там тебя посмотрят кардиологи. Прокапают. Может, дозы подберут лучше моих.
— В прошлом году не подобрали.
Люда стояла у двери и рассматривала половик. Сергей сел на табурет у печки и молчал. У него были крупные руки водителя, и он всё время что-то ими делал: то поправлял край одеяла, то переставлял кружку.
— Аня, — сказала Вера. — Ты мне прямо скажи. Ты меня туда отправляешь, чтобы тебе спокойнее было?
— И это тоже.
Вера закрыла глаза. В комнате было слышно, как в сенях капает из ведра.
— Тогда поеду, — сказала она. — Пусть у них языки отсохнут.
Сергей поднял голову, но ничего не сказал.
Увозили её в четверг. Машина пришла из района, водитель был свой, берёзовский, Колька Ерохин. Он вынес Веру на руках, потому что до калитки идти она уже не могла. Половина улицы это видела. К вечеру по селу пошло, что доктор довела женщину до больницы, чтобы освободить себе дорогу.
Зинаида Фёдоровна в те дни выкапывала астры и укрывала кусты. Она слышала новую версию у магазина, от Тамариной невестки, и первый раз почувствовала неудобство — маленькое, вроде камешка в сапоге.
— Ну это уж вы придумали, — сказала она. — Довела. Женщина год лежит.
— А кто говорил, что доктор к ним ходит? — спросила невестка.
— Я говорила, что видела. Видела — и сказала. Что я, слепая?
Дома она подумала, что зря вообще открыла тогда рот у забора. Потом посчитала, что не зря: ходила же доктор вечером, и Сергей стоял, смотрел. Она этого не выдумала. К ночи Зинаида успокоилась и легла.
Вера пролежала в районе двенадцать дней. Сергей ездил к ней автобусом в семь двадцать, возил творог и минеральную воду, а обратно приходил на последнем и топил остывший дом. Двенадцатого декабря её привезли назад. Ходить она уже не пыталась. Сын Андрей, который работал в Сургуте и приезжал раз в два года, перевёл денег, и Сергей купил в райцентре кислородный концентратор — тяжёлую белую коробку, которая гудела, как маленький холодильник, и её ставили у кровати на ночь.
Анна Сергеевна пришла на другой день после возвращения. Сергей вышел за ней на улицу и догнал у колодца.
— Анна Сергеевна.
Она остановилась.
— Вы её туда отправили, чтоб себя обезопасить.
— Да.
Он ждал, что она станет объяснять, и растерялся, когда объяснений не последовало.
— И всё?
— И всё, Сергей. Я вам вру редко.
Он постоял, потом сказал уже тише:
— Я вас до калитки тогда провожал, потому что вы мне сказали, сколько ей осталось. Я стоял и не мог в дом зайти. Вот и всё, что там было.
— Я знаю, что там было.
— А им, значит, надо, чтоб было другое.
Анна Сергеевна поправила сумку на плече.
— Идите, у неё аппарат на минимуме стоит, я переставила. Не крутите.
Через неделю ей позвонили из района и попросили приехать с картами.
Жалобу написала Люба, младшая сестра Веры, — она жила в райцентре, приезжала в Берёзовку раза три в год и всё это время была уверена, что сестру в деревне лечат кое-как. Слухи до неё дошли через знакомую, которая держала в Берёзовке огород. Люба написала в райздрав и продублировала в область. В жалобе было сказано, что участковый врач Берёзовской амбулатории Кузьмина А. С. год не направляла тяжёлобольную на госпитализацию, довела состояние до необратимого, а причина в том, что у неё личные отношения с мужем больной, о чём известно всему селу.
Комиссия приехала девятнадцатого. Две женщины из района, обе вежливые, обе с папками. Они сидели в кабинете четыре часа, смотрели карты, журнал вызовов, назначения. Анна Сергеевна отвечала на всё, что спрашивали, и не отвечала на то, о чём не спрашивали.
Про отношения ей задали один вопрос, аккуратно, глядя в бумагу. Она сказала, что отношений нет, и больше на эту тему её не спрашивали ни разу.
Зато выяснилось другое. Письменного отказа от госпитализации в карте нет. Сроки диспансерного наблюдения нарушены дважды. Часть препаратов, которые Анна Сергеевна привозила из района сама, записана в карту без указания, кто и по какому назначению их выдал.
— Вы понимаете, что это выглядит плохо? — спросила старшая, Наталья Ивановна.
— Понимаю.
— А зачем тогда так?
— Потому что она не хотела ехать, а я хотела, чтобы она жила у себя дома. Ехать бумагами я не успевала.
Наталья Ивановна сняла очки и потерла переносицу.
— Анна Сергеевна, я вам не враг. Но у меня жалоба с областной резолюцией. Я обязана оформить дисциплинарное.
— Оформляйте.
— И ещё одно. Вы всё равно бы узнали в январе, но лучше сейчас. По Берёзовке принято решение: с первого февраля амбулатория переводится в статус фельдшерско-акушерского пункта. У вас шестьсот двадцать человек прикреплённых. Врачебная ставка не проходит по нормативу. Останется фельдшер.
Анна Сергеевна долго не отвечала.
— Люда останется?
— Останется. А вам предлагаем перевод в районную поликлинику. Или, если хотите, можно подумать про досрочный выход, но вам сорок девять, вам туда рано.
По дороге домой она стояла в автобусе, потому что все места были заняты школьниками, и держалась за поручень. Ей было слышно, как две женщины на заднем сиденье обсуждают чужой ремонт.
Вечером позвонила дочь Марина из Тюмени. Она звонила по воскресеньям, но был вторник, значит, ей кто-то уже написал.
— Мама, ну и что ты держишься за это село?
— Я не держусь.
— Ты двадцать два года держишься. Продавай дом и приезжай. У нас в частной клинике терапевты нужны, я узнавала. Тебе тут за две недели больше заплатят, чем там за месяц.
— Марина, у меня Белоусова.
В трубке стало тихо.
— Мама, — сказала дочь. — Белоусова умрёт. Это не отменяется от того, что ты рядом.
— Не отменяется, — согласилась Анна Сергеевна. — Я тебе в субботу перезвоню.
Про закрытие амбулатории в селе узнали через два дня — Люда сказала матери, мать сказала в магазине. И в селе первый раз за всю эту историю заговорили не про Сергея Белоусова, а про то, что теперь с температурой, давлением и справками для школы придётся ездить в район, а автобус ходит два раза в день, и утренний зимой опаздывает.
— А закрывают из-за чего? — спросила Тамара Ивановна.
— Из-за жалобы, — сказали ей. — Написали на неё, вот и приехали, вот и закрывают.
Это было неправдой, но проверить никто не мог, и версия закрепилась. К концу декабря по селу ходил лист с подписями — письмо в район с просьбой оставить врача. Собрали больше трёхсот подписей, включая тех, кто ещё месяц назад говорил про цепочку. На двадцать шестое назначили собрание в клубе, обещали представителя района.
Двадцать четвёртого Вера попросила Сергея позвать Зинаиду.
— Зачем? — не понял он.
— Позови.
Зинаида пришла с банкой компота, потому что идти с пустыми руками было неудобно, и сразу села на табурет у кровати, будто заходила каждый день. В комнате было жарко и пахло мазью. Концентратор гудел.
— Ну как ты, Верочка?
— Плохо, — сказала Вера. — Ты мимо ходишь третий месяц. Зайти боялась?
— Что мне бояться. Дела всё.
— Дела.
Вера подышала. Говорила она по три-четыре слова, потом пауза.
— Что ты про моего мужа сказала?
— Я ничего не говорила, Вера. Я сказала, что видела доктора у вас вечером. Это же правда.
— Правда, — согласилась Вера. — Она у меня три ночи сидела в октябре. Вот на этом табурете. Ты на нём сидишь.
Зинаида посмотрела вниз, на табурет, и слегка отодвинулась.
— Так я и не говорила, что она плохое делала.
— Ты сказала, как он смотрел. — Вера повернула голову. — Он смотрел, потому что она ему сказала, сколько мне осталось. Он потом в сенях стоял. Я слышала через дверь.
Зинаида поправила платок и начала быстро, как всегда начинала, когда её припирали:
— Вера, ну ты пойми, я же не со зла. Я одно слово сказала, а они, знаешь, как раздули? Тамара невестке пересказала, невестка своим, и пошло. Я потом сама им говорила: вы что придумали?
— Ты им у магазина говорила?
— Говорила.
— Скажи там, где начала.
Зинаида молчала.
— Я тебя не заставляю, — сказала Вера. — Мне уже всё равно. Мне за него обидно. Он с меня утку выносит, а над ним смеются.
Зинаида посидела ещё немного, спросила, надо ли чего принести, и, не дождавшись ответа, ушла. Дома она затопила, покормила кур, поставила греть воду, а потом села за стол и до темноты ничего не делала.
В клубе двадцать шестого было холодно — котёл топили с обеда, но помещение прогреться не успело. Люди сидели в куртках. Пришло человек полтораста, даже те, кто на собрания не ходил никогда. Наталья Ивановна из района приехала на служебной машине и разложила на столе распечатки.
Она говорила про нормативы, про численность прикреплённого населения, про то, что врачебная ставка на шестьсот двадцать человек не финансируется, что фельдшер остаётся, что дважды в неделю можно организовать выездной приём из района. Ей кричали, что до района сорок километров. Она отвечала, что понимает.
— А жалоба тут при чём? — спросил кто-то с задних рядов.
— Жалоба к решению отношения не имеет, — сказала Наталья Ивановна. — Решение по штатному расписанию готовилось с сентября. По жалобе проведена проверка, часть замечаний подтвердилась, врачу объявлено замечание. Всё остальное, что там написано, не подтвердилось.
— А кто вообще писал?
— Сестра больной.
— А она откуда взяла?
— Написано: «известно всему селу».
В зале зашумели. Тамара Ивановна привстала и громко, на весь клуб, сказала:
— А кто накрутил-то? Зина же и накрутила!
Зинаида поднялась. Она поднялась не сразу и не красиво, зацепив сумку, и та упала со стула.
— Тамара, ты подожди, — сказала она. — Я одно слово сказала, а ты невестке пересказала в тот же день. И невестка твоя дальше пошла. Так что ты тоже не с краю стой.
— Я не про доктора и мужика говорила!
— И я не про то говорила!
Кто-то засмеялся, кто-то сказал: «Ну вы обе даёте». Наталья Ивановна постучала ручкой по столу.
Зинаида не села. Она стояла, держась за спинку стула, и смотрела не на Тамару, а вперёд, туда, где у самой сцены сидела Анна Сергеевна — в том же сером пальто, в котором ходила на вызовы.
— Анна Сергеевна, — сказала Зинаида. — Это я начала. В октябре, у забора. Я вас у Белоусовых увидела и сказала, что Сергей вас проводил и смотрел. И всё. Больше ничего не было, потому что нечему было быть. Я это при всех говорю, потому что при всех и наговорила.
В зале стало тихо, и в этой тишине было слышно, как гудит вентиляция.
— Я не знала, что до области дойдёт, — добавила Зинаида и всё-таки села.
Анна Сергеевна повернулась к ней и кивнула.
— Хорошо, — сказала она. И потом, уже к столу: — Наталья Ивановна, вы про выездной приём говорили. Два дня — это сколько часов?
— По четыре.
— Мало.
— Больше не дадут.
Спорили ещё час. Кричали про автобус, про то, что зимой дорогу до района чистят к обеду, про то, что старуха Ерохина одна в Хуторе и до остановки два километра. В итоге договорились так: с первого февраля в Берёзовке ФАП, фельдшер Людмила Петровна; врачебный приём — вторник и пятница, по четыре часа; Анна Сергеевна переводится в районную поликлинику и в эти два дня работает у себя. Письмо с тремястами подписями Наталья Ивановна забрала и сказала, что приложит его к обоснованию на следующий год.
Когда все выходили, Зинаида догнала Анну Сергеевну у крыльца. Снег сыпал мелкий, сухой.
— Я же не со зла, — сказала она.
— Я знаю, — ответила Анна Сергеевна. — От этого не легче.
— Вы меня простите?
— Зинаида Фёдоровна, я вам не поп. Вы извинились, я услышала. Дальше жить будем как соседи.
И пошла к своей калитке.
В январе Анна Сергеевна начала ездить автобусом в семь двадцать. В районной поликлинике ей дали кабинет на втором этаже, тридцать человек в день, электронная запись и медсестра, которая всё время путала фамилии. Обедала она в буфете, стоя, и возвращалась последним автобусом. По вторникам и пятницам оставалась в селе.
Вера дожила до конца февраля. Умерла ночью, во сне, дома, с включённым концентратором; Сергей позвонил Анне Сергеевне в четыре утра, и она пришла пешком, потому что «Нива» не заводилась на морозе. Хоронили на третий день, народу было много, и никто ничего не обсуждал — по крайней мере, вслух.
А с середины января, каждую среду, к Белоусовым стала приходить Зинаида. Сначала на два часа, чтобы Сергей мог съездить в район за документами и льготными препаратами, потом просто так — чистить картошку, менять наволочки, сидеть. Она не говорила, зачем ходит, а если спрашивали у магазина, отвечала: «А кто ходить будет, ты, что ли?»
В один из вторников Анна Сергеевна зашла к ним после приёма и застала Зинаиду на кухне с кастрюлей.
— Она поспала полтора часа, — доложила Зинаида. — Дышала ровно. Я аппарат не трогала.
— Правильно.
— А если ночью совсем станет плохо, звонить кому? В район?
— Мне. Не в район, а мне.
— Записала уже, — сказала Зинаида и показала на календарь у розетки, где на обороте, крупно, было переписано два номера и время приёма препаратов.
Анна Сергеевна оделась в сенях. Сергей, как всегда, вышел проводить её до калитки. Зинаида постояла у окна, глядя, как они там что-то договаривают на ветру, потом отошла к плите — картошка уже разваривалась.
