Марго не отрывала взгляда от двери. Наконец настал тот день — день, когда она могла расплатиться за все. В её глазах горел недобрый огонь: как долго она этого ждала. Услышала щелчок — дверь открылась. Этот момент она ждала целых два года. Сердце выпрыгивало из груди.
Он посадил её в тюрьму, но не знал, что она вернётся… На кровати лежали её вещи, аккуратно собранные в кучку, рядом — пакет, в который нужно было всё сложить. В камеру вошла женщина в форме. — На выход, Маргоша. — Марго встала, быстро собрала вещи и поспешно покинула камеру. — Своего любовника не терпится встретить, — усмехнулась тюремщица, шагая за ней. Марго не ответила. Она шла с поднятой головой — теперь ей было всё равно, что говорят за спиной. Ей пришлось пройти через много испытаний, но теперь она была готова расплатиться с обидчиками.
Проносясь в памяти, перед глазами мелькали события трёхлетней давности. Марго и Гриша когда-то были успешной парой бизнесменов. После свадьбы дела пошли в гору: успех вскружил голову, но и внес разлад в их семейную жизнь. Марго знала о похождениях мужа, но терпела ради дела. Ей было больно, но она помнила Гришу таким, каким он был, когда они только познакомились — простым, влюблённым человеком. Со временем любовь сменилась привычкой. Марго доверяла мужу: подписывала документы, не заглядывая в них. И это обернулось против неё.
Однажды её обвинили в особо крупных махинациях и сокрытии средств — и Марго оказалась за решёткой. Её подставил собственный муж: поддельные документы, показания. Суд прошёл быстро; у неё не было хорошего адвоката — либо у мужа были связи, либо он дал взятку. В результате ей повесили всю вину. Шок и оцепенение надолго парализовали её. Когда приговорили на пять лет, Марго очнулась лишь затем, чтобы понять, что поздно — её жизнь разрушена.
В тюрьме за два года она сотворила себя заново. Это уже не та испуганная девушка, которая не могла постоять за себя. Она выковала в себе силу. За хорошее поведение её освободили досрочно — и теперь жажда мести горела в ней сильнее прежней боли. Гриша был главным героем её расплаты.
Ей выдали вещи. — Удачи, красотка, — пощекотала плечо тюремщица, когда Марго оказалась за воротами.
Страх сковал её шаги: два года она вынашивала план, и теперь дрожала..
За воротами была разбитая дорога, куст сирени и остановка с расписанием, выгоревшим до белизны. Автобус до города шёл в четырнадцать сорок. У Марго на руках была справка об освобождении, паспорт и две тысячи четыреста рублей — всё, что осталось на её лицевом счёте после ларька. Она села на скамейку и просидела почти час, ничего не делая. План, который она перебирала по ночам два года, вдруг оказался коротким: приехать и посмотреть ему в лицо. Дальше в плане была пустота.
Сестра Оля её не встретила. Оля вообще не приехала ни на один суд, только передачи собирала — раз в два месяца, аккуратно, с описью. Дверь открыла в халате, посмотрела в коридор за спину Марго, будто там мог стоять кто-то ещё.
— Ты чего не позвонила?
— С чего я тебе позвоню.
Оля пустила, поставила греть суп, вытащила из шкафа плед. Муж её, Сергей, вышел в трусах и футболке, кивнул и ушёл обратно в комнату к телевизору. Ночью Марго слышала, как они на кухне говорят — не ссорятся, а именно договариваются: две недели, максимум месяц, у Даши экзамены, и вообще неудобно, соседи знают.
Утром Оля спросила, наливая чай:
— Марго. А с этим… с Артёмом правда ничего не было?
— Не было.
— Ну ты не обижайся. Все же говорили.
— Кто все?
Оля пожала плечами и стала мыть чашку, хотя чашка была чистая.
Фирма «Гримар» никуда не делась. Только офис теперь был не в двух комнатах на Заводском, а на Московском, в стеклянном центре, с ресепшеном и телевизором, на котором крутились их же печи. Марго не пошла внутрь. Она доехала на трамвае, постояла напротив, посмотрела, как выходят курить два парня в поло с логотипом, который она когда-то сама выбирала из четырёх вариантов. Потом поехала за город.
Дом в «Соснах» был достроен. Раньше там были стены и торчащая арматура, теперь — газон, качели и белый забор с домофоном. Она стояла у забора, когда из калитки выкатили коляску. Девушка лет двадцати восьми, в спортивном костюме, с телефоном между плечом и ухом. Ребёнок в коляске был большой, года полтора, он держал в руке печенье и смотрел на Марго.
— Вам кого? — спросила девушка, опустив телефон.
— Гриша дома?
Девушка помолчала.
— Вы Маргарита.
— Я Маргарита.
Она не стала звать в дом. Она просто ушла с коляской вперёд по улице, а через минуту из калитки вышел Гриша. Он потолстел, стриг теперь коротко, чтобы не было видно, что редеет. И он не испугался — вот что Марго отметила первым. Он посмотрел на неё как на поставщика, который приехал без предупреждения.
— В машине поговорим, — сказал он.
Они сели в его «крузак». Внутри пахло кожей и детскими салфетками. Гриша не заводил двигатель.
— Выпустили, значит.
— Как видишь.
— Ты хоть понимаешь, кто ходатайства писал? — сказал он. — Кто с колонией разговаривал, кто характеристики… Ты думаешь, тебя за красивые глаза выпустили через два года из пяти?
Марго молчала. Она держала руки на коленях, потому что боялась, что если начнёт говорить, то начнёт кричать, а кричать она разучилась — в колонии за это отбирали то немногое, что было.
— Мне бы дали девять, — продолжал Гриша спокойно, как будто объяснял простую вещь непонятливому человеку. — Девять, Марго. И фирму бы забрали, и всё. А тебе дали пять, и ты вышла. Кто-то должен был. Я выбрал так, чтобы осталось хоть что-то.
— Ты выбрал.
— Да, я выбрал. — Он полез в бардачок, достал конверт, обычный белый, без надписи. — Тут триста. Возьми, устройся. Комнату сними, зубы сделай, у тебя вид…
— Какой у меня вид?
— Такой. — Он положил конверт на её колени и вытащил из папки лист. — И вот это подпиши. Что деньги получила, что претензий не имеешь.
Она посмотрела на лист. Три абзаца, шрифт крупный. Не глядя она подписывала три года — теперь прочитала всё, включая строчку про то, что стороны считают все имущественные вопросы урегулированными. Дальше она сидела так долго, что Гриша начал стучать пальцем по рулю.
— Ручку дай, — сказала она.
Взяла деньги и подписала. Потом вышла и пошла к трассе, а он не предложил подвезти.
Оля вечером спросила, откуда деньги. Марго сказала — от Гриши. Оля обрадовалась и сразу как-то расслабилась, будто ей самой полегчало от того, что бывший зять оказался не совсем скотиной. Марго не стала объяснять. Она отдала сестре пятнадцать тысяч, на другой день сняла комнату в двушке у пожилой женщины на Победе, купила телефон, куртку и «Гранту» девятого года за восемьдесят пять — с ржавым порогом, зато на ходу. Осталось около ста двадцати. С этими деньгами она пошла к юристу, которого ей посоветовали ещё в колонии.
Юрист, женщина с уставшим лицом и портретом кошки на стене, час читала приговор.
— По исполнительному у вас что?
— Одиннадцать миллионов восемьсот. В пользу банка.
— Солидарно с Соболевым Артёмом Игоревичем, который в розыске. То есть фактически — с вас. Как только официально трудоустроитесь, половину зарплаты будут удерживать. Пожизненно, если по-честному.
— А пересмотреть?
Юрист сняла очки.
— Смотрите. Заявление о фальсификации вы написать можете, хоть завтра. Но подписи ваши, экспертиза их подтвердила, доверенности ваши. Нужны показания людей, которые скажут, что документы делались за вашей спиной. Кто это может быть?
— Главный бухгалтер. И Соболев.
— Соболев в Турции, и он сюда не поедет, потому что тут его посадят. Бухгалтер получила условно и работает у вашего мужа. Дальше я вам ничего оптимистичного сказать не смогу. Я могу взять деньги и написать вам красивое заявление, его перешлют в тот же следственный отдел, и там его тихо положат. Хотите?
Марго заплатила за консультацию и не стала заказывать заявление.
Артёма она нашла быстро — он не менял ни номер, ни фотографию. Он ответил не сразу, только на третий день, вечером. Голос был как из ванной, с эхом.
— Марго. Господи. Тебя выпустили?
— Выпустили.
Он говорил долго и путано, про то, что Гриша ещё осенью того года начал переводить деньги через «Профторг» и что подписи он видел, и что Марго на них не было, а была доверенность, которую она подмахнула в машине перед вылетом в Анапу. Он помнил даже, что она тогда торопилась и спросила: «Это по печам?» — а Гриша сказал: «По печам, по печам».
— Приезжай и скажи это следователю, — сказала Марго.
Пауза была такая, что она успела дойти от окна до кровати.
— Марго, у меня тут жена и вид на жительство. Я на границе окажусь в наручниках. Мне сорок два. Я не поеду в СИЗО ради твоей справедливости. Ты меня прости, но нет.
— Понятно.
— Я тебе напишу всё, что помню, хочешь? По почте пришлю. Хочешь, видео запишу.
— Артём, — сказала она. — Видео с человека в розыске никому не нужно. Не надо.
Он ещё что-то говорил про то, какая она была, и как ему стыдно, и про печенье, которое она привозила в цех. Она попрощалась вежливо.
Инну Петровну она подкараулила у подъезда на Стара-Загоре, в субботу. Инна вела из машины внучку и два пакета, и когда увидела Марго, поставила пакеты на асфальт.
— Иди домой, Милочка, — сказала она девочке. — Я сейчас.
Они сели на лавку у детской площадки. Инна за два года стала совсем седая, красилась раньше — теперь нет.
— Я знала, что ты придёшь, — сказала она.
— Инна Петровна, вы в суде сказали, что я лично распоряжалась.
— Сказала.
— Зачем?
Инна смотрела на качели.
— Мне следователь так объяснил: либо ты, либо она. У Гриши всё было готово, ты понимаешь? У него бумаги, у него люди. Кто-то один пойдёт, и это либо главбух, которая всё подписывала, либо директор, которая всё подписывала. У меня Володя тогда лежал после второго инсульта, Марго. Мила у меня с трёх лет живёт, мать её… ну ты знаешь. Я себя не оправдываю. Я просто говорю, как было.
— Вы можете это повторить. Официально.
— Меня посадят.
— Может, и нет.
— Посадят, — сказала Инна спокойно. — И даже если нет, меня уволят, и я в пятьдесят четыре с условным сроком никуда не устроюсь. Марго, ты пришла, чтобы я испугалась? Я боюсь. Дальше что?
Марго сказала:
— У вас внучка. Ей же в школу через два года. Мне бы очень не хотелось, чтобы вокруг вас что-то началось. Но начнётся.
Она услышала свой голос со стороны и не сразу узнала интонацию. Так с ней говорили в колонии — не крикливые, а тихие. Инна не заплакала, только взяла пакеты и сказала: «Делай что хочешь», — и пошла к подъезду, и одна пачка молока выпала, покатилась, и Марго её подняла и догнала, и сунула в пакет.
Она сидела на этой лавке ещё минут двадцать. Потом позвонила Инне, номер был в старом телефоне, а номер она помнила наизусть, потому что вбивала его сотни раз.
— Инна Петровна. Я не буду. Всё, забудьте.
— Что?
— Я говорю, я вас трогать не буду. Живите.
И положила трубку, пока та не начала благодарить.
Ночью она лежала и считала, что у неё осталось. Судимость. Долг почти в двенадцать миллионов. Сто с чем-то тысяч. Комната за пятнадцать. Машина с гнилым порогом. Двенадцать лет опыта, который у неё никто отобрать не мог: она знала, как ставят тоннельную печь в цех с низким потолком, как не завалить приточку, как считать производительность на замесе, как разговаривать с людьми, которые покупают оборудование на восемьдесят миллионов и боятся, что их обманут. Гриша умел продавать. Проекты вела она.
Валеру она нашла в его цеху на Заводском — бывший партнёр, вышедший из «Гримара» ещё до всей истории. Цех был маленький, четыре сварщика, гильотина и печка на пробу. Валера сначала не хотел с ней разговаривать в кабинете, вывел на улицу.
— Марго, ты не обижайся, но я не полезу.
— Я не прошу лезть. Я прошу работу.
— Ты с приговором.
— Я с приговором и с приставами. Мне ещё и половину будут забирать. Я не прошу тебя решать мои вопросы. Я умею делать проекты, у тебя их делает мальчик по ГОСТу из интернета.
Валера курил и молчал.
— И ещё, — сказала она. — У Гриши сейчас «Тёплый хлеб». Юсупов. Четыре объекта, два сорваны по срокам, я узнавала. Мальчик его валит монтаж. Юсупов меня знает восемь лет.
— И ты хочешь…
— Я хочу к Юсупову. С тобой. Потому что одна я никто, а у тебя есть цех и печать.
Валера сказал, что подумает, и позвонил через два дня.
К Ринату Ахметовичу они поехали вместе. Марго сама сказала ему всё в первые пять минут — про приговор, про два года, про то, что судимость не снята. Он выслушал, помешивая чай ложкой, и спросил только:
— Тоннельную на Кировском вы можете запустить к августу?
— Могу к концу июля, если завтра меня пустят в цех и дадут посмотреть, что там уже наворотили.
— Гриша ваш говорит — октябрь.
— Он не мой, — сказала Марго.
Юсупов взял её не потому, что пожалел. У него простаивало помещение с арендой и стоял договор с сетью на поставку булок в сентябре. Он вообще всю жизнь считал, что жалость — это разновидность плохой арифметики. Но именно поэтому Марго ему поверила больше, чем поверила бы доброму человеку.
Дальше пошли месяцы, в которых ничего эффектного не было. Она вставала в пять, потому что монтажники приходят в семь, а до Кировского ехать через весь город. Она купила ноутбук за сорок и работала на нём ночами в комнате, с наушниками, потому что хозяйка смотрела сериалы до полуночи. У «Гранты» умерло сцепление, ремонт вышел в девятнадцать тысяч, и это была настоящая катастрофа, гораздо более настоящая, чем всё, что говорил ей Гриша. Она ела в столовой при рынке, брала одно и то же — суп и котлету с макаронами, потому что там знали её и наливали побольше. Один раз в июне она приехала к Оле с тортом, и Даша, племянница, спросила при всех: «Тётя Марго, а в тюрьме телефоны есть?» — и Оля сказала: «Даша!», а Марго сказала: «Есть, но нельзя».
Печь на Кировском запустили двадцать шестого июля. Юсупов приехал, посмотрел, как идёт первая партия, потрогал батон, разломил, понюхал и сказал: «Ну вот». Через неделю он позвонил Валере и спросил, могут ли они забрать себе объект на Безымянке — тот, который «Гримар» тянул с апреля.
Гриша позвонил в тот же вечер. Марго стояла в очереди в «Магните» с корзинкой, где были яйца, хлеб и стиральный порошок.
— Ты чего делаешь? — спросил он без здравствуй.
— Работаю.
— Ты у меня клиента увела.
— Я никого не увела. Юсупов сам решил.
— Марго, ты подписала бумагу, что претензий не имеешь.
— Я и не имею, — сказала она. — Я к тебе не пришла ни с одной претензией. Гриша, у меня очередь.
Он позвонил Юсупову и рассказал про приговор. Юсупов ответил ему что-то короткое, чего Марго не слышала, но после этого Гриша начал действовать по-другому. Приехал сам, к цеху, вечером, ждал у ворот. Стоял и смотрел, как она идёт с папкой под рукой, в рабочих ботинках.
— Я тебе денег дал, — сказал он. — Триста тысяч.
— Дал.
— Тебе мало?
— Гриша, мне не мало и не много. Я не за твои деньги пришла.
— А за что?
Она подумала.
— Я не знаю. Я два года думала, что приеду и что-то с тобой сделаю. Потом посчитала, чем я могу это сделать, и оказалось — ничем. У тебя следователь, у тебя бумаги, у тебя Инна, у тебя всё. У меня печи.
Он усмехнулся, но нехорошо, как человек, который считает в голове.
В конце августа к ней подошла Кристина. Не у дома, а у школы на Кировском, где Марго сдавала документы по вентиляции в администрацию. Кристина была без коляски, с ребёнком за руку.
— Можно две минуты?
— Можно.
— Он на нервах. Он землю выставил на продажу. У нас Мирону в сад с сентября, и ипотека на квартиру мамину. — Она говорила очень ровно, будто заучила. — Я не собираюсь вас просить прощения за него. Я знаю, кто он. Я знала и тогда, когда вы сидели, и я всё равно осталась. Я просто прошу: не добивайте.
— А как это выглядит, «не добивайте»?
Кристина не ответила. Мирон дёрнул её за руку и показал на голубей.
— Он про вас говорил, что вы просто подписывали, — сказала она наконец. — А тут посмотрел вашу смету и три часа сидел на кухне.
В сентябре Валере пришло письмо из «Тёплого хлеба» — приглашение на два новых объекта, с условием, что технадзор и проект ведёт Маргарита Алексеевна, оформленная в штат. Марго оформилась, и приставы начали забирать половину. Она посчитала и поняла, что при её зарплате долг закроется примерно к семидесяти годам. Она всё равно подписала трудовой договор, потому что без него не было ни объектов, ни будущего.
Гриша приехал в октябре, уже в офис. Сел напротив, положил ладони на стол.
— Возвращайся.
— Куда?
— В «Гримар». Тридцать процентов, реально, у нотариуса. Ты будешь вести проекты, я продажи, как было. Марго, у меня в декабре тендер на восемь цехов, я его без тебя не вытяну, я не буду тут гордость изображать.
— А исполнительный лист?
— Что?
— На мне одиннадцать восемьсот. По тому делу, за которое я сидела вместо тебя.
Он поморщился — не от стыда, а от суммы.
— Погашу частями.
— Нет.
— Марго…
— Сначала весь долг, — сказала она. — На депозит приставам, полностью, до копейки. Потом разговариваем.
Он торговался неделю. Просил разбить на два платежа, предлагал закрыть половину и дать ей машину, предлагал взять её долг на фирму, предлагал приехать вместе к юристу. Она каждый раз говорила одно и то же и клала трубку первой. В ноябре он продал участок под второй дом и, кажется, ещё что-то, потому что «крузак» у него сменился на что-то попроще, и семнадцатого ноября деньги ушли по исполнительному производству. Пристав, молодая девушка с чужой кружкой на столе, распечатала ей постановление об окончании и сказала: «Ну поздравляю, у нас так редко бывает».
Марго вышла из отдела, села в «Гранту» и сидела минут десять, не заводя. Потом поехала не к Грише, а в цех, отдала Валере копию постановления, чтобы он передал в бухгалтерию, и только вечером набрала номер.
— Приезжай завтра к десяти, — сказал Гриша. — Нотариус на Ленинской, я записал.
— Я не приеду.
— В смысле?
— Я не иду к тебе в фирму, Гриша.
Он молчал секунд пять.
— Ты… — начал он и не нашёл слова, а потом нашёл сразу много. Он кричал, что она его развела, что он продал землю, что она такая же, как он, только хуже, что он ей дал триста тысяч и она подписала бумагу, что претензий не имеет, и что он подаст, и что она об этом пожалеет, и что он найдёт, чем её достать. Он кричал долго. Марго слушала и смотрела в стену, где хозяйка приклеила скотчем календарь с котятами за прошлый год.
— Ты долг закрыл не мне, — сказала она, когда он выдохся. — Ты его закрыл, потому что тебе нужен был декабрь. Не путай.
— И что теперь? Ты вот так вот?
— Да, вот так.
Она положила трубку и потом ещё дважды не взяла, а на третий раз выключила звук.
Тендер в декабре Гриша не выиграл — взял «Тёплый хлеб» два цеха, а остальное ушло в Тольятти. Марго об этом узнала от снабженца, между делом, и никакого удовольствия не почувствовала, разве что отметила, что теперь у неё будет много работы в январе.
Перед новым годом Валера вызвал её и выложил на стол папку: договор о вхождении в состав участников, тридцать пять процентов, оценка, приложения. Сказал: «Подписывай, у меня в шесть ребёнок на ёлке». Марго села, придвинула лампу и прочитала все страницы, включая приложения, вслух проговаривая нули в суммах, и Валера сначала фыркнул, потом замолчал и стал ждать. Она подписала на двадцать минут позже, чем он рассчитывал.
