Надевая белое свадебное платье, юная невеста даже представить себе не могла, что её любимый избранник скрывает настолько извращённую натуру. Молодая жена просто ЛИШИЛАСЬ ДАРА РЕЧИ, когда поняла, что именно он задумал для их первой брачной ночи…
— Заходи смелее, теперь это твой собственный дом, и ты здесь полноправная хозяйка, — с радостной улыбкой произнёс Роман, гордо демонстрируя просторный светлый зал.
Мужчина воодушевлённо рассказывал, как они будут принимать здесь шумные компании друзей, а вот ту дальнюю комнату со временем обязательно превратят в уютную детскую для их будущего малыша.
В конце коридора была спальня. Роман сказал, чтоб она быстро ополоснулась после загса и дороги — «я уже всё подготовил».
Женя закрылась в ванной дольше, чем собиралась: устала, шумело в ушах после тостов, хотелось минуту тишины. Он стучал в дверь дважды, всё резче.
— Давай быстрее, я жду! — крикнул он из коридора.
Она вышла в домашнем халате, который брала в чемодан «на всякий случай», и открыла спальню.
Посреди комнаты, напротив кровати, стояли два чёрных штатива.
На одном была закреплена камера, на другом — большая круглая лампа, от которой шёл ровный белый свет, какой бывает в кабинете стоматолога.
Слева, на маленьком пуфике, стоял открытый ноутбук, и по его экрану быстро-быстро бежали чьи-то сообщения.
— Ну ты чего в дверях встала, солнце? Свет мне загораживаешь, — весело сказал Роман и подвинул её за плечи чуть в сторону.
Женя стояла босиком, халат наспех завязан, с мокрых волос капало на плечи.
— Рома, что это, — сказала она не вопросом, а как-то плоско, потому что горло у неё пересохло.
— Это лампа, — он засмеялся. — Ты как будто в деревне выросла.
— Я спрашиваю, зачем.
Он подошёл к ноутбуку, что-то там подкрутил, и цифра в углу экрана дёрнулась вверх.
— Тысяча восемьсот двадцать человек, — сказал он с гордостью в голосе. — Женька, ты вообще понимаешь, сколько это? Я такого никогда не собирал.
Она сделала два шага и посмотрела на экран.
На экране шла трансляция пустой комнаты, а сбоку прыгали чужие сообщения: «где она», «она в курсе?», «когда начнёте», «анонимный формат дороже».
— Выключи, — тихо сказала Женя.
— Так, только не начинай прямо сейчас, — Роман поморщился, как от зубной боли. — У меня люди ждут два часа. Я анонс за неделю дал.
— Какой анонс?
— Обычный анонс, — он развёл руками. — Свадьба, первый вечер после свадьбы в новой квартире, всё «вживую». Люди платят за чужую частную жизнь. Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?
Женя сильнее стянула пояс халата.
Она смотрела на мужа и никак не могла собрать в голове простую мысль: этот человек четыре часа назад надевал ей кольцо в загсе на Планерной, и его мать плакала в первом ряду.
— Ты сумасшедший, — сказала она.
— Я работаю, — спокойно ответил Роман. — Ты думала, интернет-магазин? Женя, ну какой магазин. Магазин — это семьдесят тысяч в месяц и геморрой с доставкой. Эта квартира откуда, по-твоему?
Он сказал это без всякого стыда, даже с некоторой обидой, будто она много лет пользовалась чем-то хорошим и делала вид, что не замечает.
— Лицо я размою, — добавил он уже мягче. — Хочешь — ракурс только сбоку, без узнаваемых деталей. Через месяц привыкнешь.
— Я вообще не буду. Ни с какого ракурса.
— Ты жена мне или кто? — он начал раздражаться. — Мы вчера вообще о чём с тобой говорили? Что теперь одна семья, один бюджет, всё общее.
— Про камеры мы не говорили!
— Про камеры я тебе намекал сто раз, ты просто не хотела слышать.
Она хотела ответить, что он не намекал, что он ни разу за полтора года не сказал ни слова, но тут её взгляд зацепился за нижнюю часть экрана.
Там, под окном трансляции, была полоска мелких картинок — превью прошлых записей.
На третьей слева спала девушка в знакомой комнате его старой квартиры на Молодёжной — камера стояла так, что снимала комнату целиком, без спроса.
Подпись была короткая: «Женя спит. Часть 2».
Просмотров стояло сорок одна тысяча.
Она наклонилась ближе, потому что не поверила, и Роман быстро протянул руку и захлопнул крышку ноутбука.
— Открой, — сказала Женя.
— Там ничего нет.
— Открой ноутбук.
— Слушай, ну ты сама виновата, ты дрыхнешь так, что тебя пушкой не разбудишь, — он сказал это и сам, кажется, услышал, как это прозвучало, потому что тут же добавил: — Лица не видно вообще. Я проверял.
Женя села на край кровати, прямо на этот винный атлас, и её начало трясти мелко, от плеч.
Она вспомнила, как в феврале ночевала у него первый раз и утром долго не могла найти свою резинку для волос.
Она вспомнила, как в мае он вдруг попросил её не закрывать шторы, и она смеялась и всё равно закрывала.
— Сколько раз ты меня снимал, — спросила она.
— Женя.
— Сколько раз.
— Ну четыре. Пять. Я не считал, — он сел рядом и попытался взять её за руку. — Да прекрати ты, это же просто пиксели. Никто тебя не узнает, там сплошь мужики из Кемерово, они утром не помнят, что смотрели.
Она вырвала руку и встала.
От резкого движения закружилась голова, и ей стало так стыдно и противно, будто её раздели напоказ — хотя на ней был халат, а смотрели уже тысячи чужих глаз.
— Я ухожу, — сказала Женя.
— Куда ты пойдёшь, ночь, — он даже улыбнулся. — К маме в Отрадное? На чём? Такси сто раз посчитает.
Она пошла в коридор, к сумке, которую утром привезли вместе с чемоданом.
Достала джинсы, футболку, натянула прямо там, в коридоре, спиной к нему, и руки у неё не попадали в рукава.
Потом вернулась в спальню, подошла к пуфику и взяла ноутбук.
— Э, э, э! — Роман вскочил. — Ты чего делаешь?
— Забираю.
— Положи на место, там работы на четыре года.
— Вот и хорошо.
Он схватил её за запястье и сжал так, что она вскрикнула, ноутбук выскользнул и с грохотом ударился углом о ламинат, но не раскрылся.
— Отпусти!
— Дура ненормальная, — он тянул её за руку к себе, и лицо у него стало совсем другое, без всякой свадьбы. — Ты понимаешь, что ты мне сейчас ломаешь? Люди заплатили!
Женя изо всех сил рванулась, зацепила ногой штатив, лампа завалилась и с сухим щелчком погасла.
В темноте она нашарила ноутбук, прижала его к животу, вылетела в коридор, повернула замок и вывалилась на площадку.
Из соседней двери уже выглядывал сосед в трениках, с таксой на поводке, — он, видимо, как раз собирался на последний круг.
— Что у вас там? — спросил он.
— Ничего, — сказал Роман из проёма, тяжело дыша. — Молодожёны. Спите.
— Вызовите полицию, — сказала Женя.
Сосед посмотрел на неё, на её мокрые волосы, на ноутбук у неё в руках и на Романа, у которого сползла с плеча футболка.
— Я тебе сейчас вызову, — сказал он неопределённо, но между ними встал.
Роман плюнул, сказал что-то про сумасшедших баб и захлопнул дверь.
Внизу, у подъезда, Женя минут десять не могла попасть пальцем в приложение с такси.
Пётр Ильич — так его звали, он представился уже на улице, — стоял рядом с таксой и молчал, и она была ему за это молчание благодарнее, чем за все слова.
Мать открыла дверь в начале третьего, в халате, с примятой щекой.
— Ты что? Где Рома?
Женя прошла в кухню и села.
— Я от него ушла.
Лариса Петровна включила свет, посмотрела на неё, потом на часы на плите, и лицо у неё стало испуганное и злое одновременно.
— Женя, сегодня была свадьба.
— Я знаю, мам.
— Сто двадцать человек было. Тётя Валя из Твери ехала.
— Он меня снимал. Спящую. И продавал.
Мать села напротив и очень долго ничего не говорила, только водила пальцем по клеёнке.
— Ты уверена? — наконец спросила она.
— Мам.
— Может, он показывал кому-то одному, ну, друзьям, по глупости…
— Сорок одна тысяча просмотров, — сказала Женя. — Это друзья?
Лариса Петровна встала, налила себе воды, но не выпила.
— И что теперь? — спросила она. — Развод через месяц после росписи? Ты вообще подумала, как я людям в глаза смотреть буду?
— А как я буду?
— Ты — молодая. Тебе двадцать два. Тебя все простят, — мать говорила быстро, будто уговаривала не дочь, а саму себя. — Женя, мужики все с придурью. Отец твой, царствие небесное, пил как лошадь, и ничего, жили. Терпели все.
— Я не буду терпеть.
— Он мне двести тысяч дал на зубы и на балкон, — вдруг сказала мать другим, тихим голосом. — В апреле. Как я их отдам?
Женя посмотрела на неё и вдруг поняла, что этот разговор будет повторяться ещё много раз, в разных словах и в разных кухнях.
Она легла в своей старой комнате, на диван с продавленным углом, положила ноутбук под подушку, как дурочка, и не спала до утра.
Утром она поехала в отдел полиции.
В окошке дежурной части ей сказали ждать, и она ждала два с половиной часа, между мужчиной, у которого угнали самокат, и женщиной, которая кричала про соседский кран.
Потом в кабинете сидел молодой участковый Денис и очень старательно не смотрел ей в лицо.
— Так, а вы, получается, супруга.
— Да.
— Со вчерашнего дня.
— Да.
Он повертел ручку.
— Слушайте, ну вы, может, помиритесь? Знаете, сколько таких заявлений люди потом забирают? Девять из десяти. Я вам как есть говорю.
— Я не заберу.
— Я не отговариваю, — быстро сказал он. — Я объясняю, как бывает. Пишите. Ноутбук оставите, оформим.
Она писала полтора часа, дважды переписывала начисто, потому что первый раз слишком коротко, а второй раз рука дрожала и получалось неразборчиво.
В строчке «прошу привлечь» она долго думала и написала: «прошу привлечь моего мужа Соловьёва Романа Андреевича к ответственности».
Слово «мужа» на бумаге выглядело дико.
Дело возбудили только через двадцать восемь дней, и то потому, что Женя за этот месяц пришла в отдел ещё четыре раза и один раз написала жалобу через сайт.
Следователь Марина Сергеевна, женщина лет сорока с усталыми глазами и стопками папок до подоконника, сразу сказала ей честно:
— Быстро не будет. Экспертиза техники — это очередь. Плюс он сейчас начнёт вам звонить и предлагать деньги. Не грубите ему, но и не обещайте ничего. И скриншоты делайте.
Она была права по всем пунктам.
Роман начал звонить в первую же неделю.
Сначала он кричал, что она сломала ему жизнь и что за ноутбук он с неё стрясёт через суд.
Потом он звонил пьяный, в час ночи, и плакал, и говорил, что любит её сильнее всех на свете и что готов удалить всё, вообще всё, только пусть она вернётся домой, а он поставит ей другую кровать, если эта неприятна.
Потом он прислал длинное сообщение, где объяснял, что вообще-то это она виновата, потому что была холодная и всё время смущалась, а мужчине нужно что-то, кроме двух раз в неделю с выключенным светом.
Женя все скриншоты отправляла следователю и ни на одно сообщение не ответила.
Тамара Аркадьевна, свекровь, приехала к ним в Отрадное в конце июля, без предупреждения, с тортом.
Торт она поставила на стол, а сама села в кресло в прихожей и не стала снимать босоножки.
— Ларис, ну ты объясни ей, — сказала она матери, как будто Жени в комнате не было. — Она же ребёнку жизнь ломает. Ему двадцать девять. У него бизнес.
— Тамар, я ей говорю, — сказала мать и посмотрела в пол.
— Пятьсот тысяч, — свекровь наконец повернулась к Жене. — Я квартиру на даче… я гараж продам. Пятьсот. Ты пишешь, что претензий не имеешь, и всё, и живи как хочешь. Хочешь развод — разводись, я слова не скажу.
— Он снимал меня спящей и продавал в интернете, — сказала Женя.
— Ну а ты-то что, померла от этого? — Тамара Аркадьевна всплеснула руками. — Руки-ноги целы. Мужик у тебя работал, деньги в дом нёс. Ты бы знала, как другие живут.
Мать в этот момент вышла на балкон и там осталась.
Женя дошла до двери и открыла её.
— Заберите торт, — сказала она.
Свекровь торт не забрала, а с лестницы крикнула что-то про тюрьму и про то, что Бог всё видит.
В августе видео нашли на работе.
Женя работала администратором в стоматологии на Дмитровской, третий год, и знала там всех по именам, включая уборщицу тётю Раю и её больное колено.
Ссылку в общий чат кинул кто-то из зубных техников, потом её удалили, но за сорок минут посмотреть успели все.
Артур Гургенович, владелец, позвал её в кабинет и говорил очень вежливо и очень долго.
Про репутацию клиники, про то, что пациенты — люди семейные, про то, что он лично ей сочувствует и что его дочери столько же лет.
— Я не по своей воле, — сказала Женя.
— Я верю, Женечка. Я абсолютно верю, — сказал он. — Но ты пойми моё положение.
Она написала по собственному в тот же день, и он выплатил ей сверху одну зарплату наличными, в конверте, и попросил не говорить бухгалтеру.
Дома мать сказала: «Вот, добилась».
Женя ночью собрала вещи в тот же чемодан, с которым въезжала в квартиру Романа, и переехала к Оксане, на Щёлковскую, на диван.
Оксана была подругой с колледжа, работала в цветочном и первые недели держалась героически: приносила еду, ругала Романа последними словами, ходила с Женей к юристу.
Юрист, Ирина Валерьевна, взяла за консультацию две тысячи и объяснила без обиняков: квартира куплена до брака и оформлена на него, претендовать не на что, развод при отсутствии детей и споров — месяц, а по уголовному делу надо просто ждать и не пропадать.
Развели их в ноябре, за девять минут.
Роман в загс не пришёл, прислал вместо себя заявление.
К декабрю Оксанин молодой человек переехал к ней насовсем, и стало ясно, что диван — это уже неудобно всем троим.
Никто ничего не сказал, просто Оксана начала чаще уходить на кухню с телефоном, а её Кирилл здоровался в коридоре одними бровями.
Женя сняла комнату в Кузьминках у пожилой женщины, за пятнадцать тысяч, с условием не курить и не приводить гостей.
Работу нашла не сразу и не по специальности: сначала полтора месяца в кофейне у метро, потом администратором в маленькой ветеринарной клинике, где хозяину было совершенно всё равно, что там про неё есть в интернете, зато надо было выходить в ночные.
Она приноровилась спать до полудня и покупать продукты по акции в четверг.
Экспертиза ноутбука пришла только в феврале.
Марина Сергеевна вызвала её и положила перед ней бумагу.
— Тут не только вы, — сказала она.
Кроме записей с Женей, на дисках нашли ещё двух женщин, снятых точно так же, в той же комнате на Молодёжной, в разные годы.
Одну установили — её звали Каролина, ей было двадцать шесть, она работала в салоне на Соколе.
Её вызывали, она приехала, посмотрела кадры, сказала «это не я» и уехала.
— Понятно же, что она, — сказала следователь. — Но заставить нельзя.
— И что теперь?
— По ней ничего. По вам всё есть.
Суд начался в апреле, в районном, в маленьком зале с батареей, которая гудела.
Роман пришёл в костюме, том самом, свадебном, только без бабочки, и очень коротко подстригся.
Он говорил тихо и правильно: раскаивается, осознал, характеристики положительные, ранее не судим, содержит мать-пенсионерку.
На третьем заседании его адвокат, аккуратный мужчина в очках, перехватил Женю в коридоре.
— Евгения Сергеевна, минуту. У меня к вам предложение, и я обязан вам его озвучить.
— Слушаю.
— Мой доверитель готов возместить моральный вред. Речь идёт о семистах тысячах. От вас требуется только заявление, что вы претензий не имеете и просите суд не назначать наказание, связанное с лишением свободы. Это не отменит дело, но повлияет.
Женя посмотрела в конец коридора, где сидели её мать и Тамара Аркадьевна, обе одинаково прямые, обе на неё смотрели.
Мать за эти месяцы отдала свои двести тысяч, взяв для этого кредит в тридцать один процент, и Женя об этом знала.
— Семьсот тысяч, — повторил адвокат. — Это, простите за прямоту, ваша зарплата за три года.
— За четыре, — сказала Женя.
— Тем более.
Она молчала так долго, что он начал переминаться.
— Нет, — сказала она.
— Могу я узнать причину? Для протокола не надо, просто для себя.
— Он до сих пор считает, что ничего не сделал. Он в зале сидит и на меня смотрит, как будто это я его подставила.
Адвокат чуть склонил голову, как будто она сказала что-то профессионально интересное, и отошёл.
Мать догнала её на лестнице.
— Сколько он давал?
— Мам, не надо.
— Сколько?
— Семьсот.
Лариса Петровна остановилась и прижала сумку к животу.
— Женя.
— Я не возьму его деньги.
— Это не его деньги, это Тамарин гараж и её дача, — сказала мать. — Она в семьдесят лет будет в электричке огурцы возить.
— Тогда пусть она у сына спросит, за что.
Мать не поехала с ней в тот день до метро, свернула к автобусу.
Приговор объявили в конце мая, во вторник, в половине двенадцатого.
Судья читала быстро и монотонно, и Женя, честно говоря, поняла не всё.
Два года и восемь месяцев условно, с испытательным сроком три года, обязанность не менять место жительства, компенсация морального вреда — сто пятьдесят тысяч рублей.
Роман выдохнул и сел, и сзади громко всхлипнула его мать.
Женя вышла в коридор и села на скамейку, потому что ноги вдруг стали ватные, а вставать было ещё рано, надо было получить бумаги.
Мимо прошла Тамара Аркадьевна и остановилась напротив.
— Довольна? — спросила она. — Ни себе, ни людям. Ни денег теперь, ни мужа.
— Идите, мама, — сказал Роман у неё за спиной, и это было первое, что Женя за год услышала от него живым голосом, а не из телефона.
Он посмотрел на бывшую жену, и было видно, что он хочет что-то сказать, что-то большое и обдуманное, наверное, заготовленное ещё дома.
— Я всё удалил, — сказал он наконец.
— Оно не удаляется, — ответила Женя.
Он постоял ещё немного и пошёл к выходу, и его мать засеменила следом, и они о чём-то заспорили уже на ступеньках, довольно громко, про машину и про парковку.
Женя забрала копию приговора у секретаря, сложила её вчетверо и убрала в сумку, к проездному и ключам от комнаты.
На улице было тепло, и у самого крыльца стояла женщина в светлом плаще, которую Женя видела один раз, в феврале, в коридоре у следователя.
Каролина курила и явно ждала, потому что при виде Жени сразу выкинула сигарету.
— Ну и что, — спросила она хрипло, — сколько дали?
— Условно. Два и восемь.
— Условно, — повторила Каролина и усмехнулась. — Всё равно ведь суд был, да? По-настоящему, с судьёй?
— По-настоящему.
Женщина покивала, глядя куда-то в сторону парковки, и потом сказала быстро, как будто боялась передумать:
— У меня их четверо. Ну, файлов. Мне парень скинул в прошлом году, я сначала решила, что это чужое видео с похожей девушкой. Я не знаю, куда идти.
— В отдел по месту, где снимали. На Красноказарменной.
— Погоди, я запишу.
Она достала телефон и никак не могла попасть по буквам накрашенным ногтем, и Женя стала диктовать ей адрес заново, медленно, по одной букве, и повторила дважды, пока та не записала правильно.
