Четыре часа я боролась за жизнь 5-летнего мальчика. Опоздала на собственную свадьбу и 20 человек из семьи жениха преградили мне путь: «Убирайся, сын уже женился на другой!». Но когда они узнали чьего ребёнка я спасла...
Ровно в пять утра звонок телефона взорвал тишину в комнате отдыха. Таисия Вишнякова вздрогнула и села на просевшем диване, на секунду не понимая, где она и отчего так сильно болит голова. Всего три часа прерывистого сна — а за окном все ещё лежала густая новосибирская ночь. В коридоре уже слышался гул каталок и чьи-то срочные шаги, кто-то кричал «быстрее!» тем особым тоном, который используют только в чрезвычайных ситуациях.
Она набросила халат и вышла в приёмное отделение. У стойки администратора стоял заведующий Максим Юрьевич Абрамов, и его лицо говорило о чём-то очень серьёзном. Пятилетний мальчик, ДТП ночью, разрыв селезёнки. Он говорил, проглатывая слова. Все хирурги на вызовах. «Справишься, Таисия Сергеевна?» Она кивнула, не задумываясь, хотя где-то глубоко внутри мелькнуло: свадьба, банкетный зал, мама, которой она обещала быть идеальной невестой. Вечное недовольство Регины Валерьевны. «Справлюсь». «Но ты же сегодня…» — начал Максим Юрьевич. «Успею», — отрезала она, уже направляясь к операционной.
В коридоре метался мужчина в дорогой, но помятой одежде, с пустым взглядом человека, у которого рухнул мир. На каталке лежал мальчик, бледный от потери крови, будто сделанный из воска. Таисия на ходу изучала показатели, которые передавали ей медсёстры, и внутри всё холодело от тревоги. Ещё минут десять — и спасать было бы уже некого.
Операция шла четыре часа. Четыре часа, в которые не существовало ничего, кроме операционного поля, тонких детских сосудов и монотонного звука аппаратов. Спину ломило, шея покрылась потом, а пальцы к третьему часу начали предательски дрожать от усталости. Но она не позволяла себе думать ни о чём, кроме этого маленького тела на столе и разорванных тканей, которые нужно было восстанавливать миллиметр за миллиметром, с той безупречной точностью, которой учили годами. Когда анестезиолог сказал, что давление стабилизировалось, Таисия выдохнула так, будто не дышала все эти часы.
«Молодец», — Максим Юрьевич похлопал её по плечу уже в коридоре, когда она снимала перчатки. «Вытащила пацана. А теперь беги на свою свадьбу».
Медсестра Ирина Шестакова догнала её у комнаты отдыха и сунула в руки телефон. Экран был полон пропущенных звонков с незнакомых номеров — наверняка от родни жениха, уже собравшейся в зале. «Там человек двадцать звонило», — с сочувствием сказала Ирина. «Спасибо», — ответила Таисия. Она не стала перезванивать. Объяснять что-то по телефону было бесполезно, да и времени не оставалось.
Она переодевалась прямо там, застёгивая пуговицы свадебного платья одеревеневшими от усталости пальцами. Платье было простым, без кринолинов, она специально выбрала такое, чтобы можно было надеть без помощи, и теперь была благодарна своей предусмотрительности. На макияж не было ни минуты. Собрав волосы в хвост и кое-как протерев лицо салфеткой, она побежала на парковку. Её старая машина, к счастью, завелась сразу.
По дороге через весь город, от улицы Немировича-Данченко до центра, она мысленно готовила объяснения для Регины Валерьевны, будущей свекрови, которая и в обычные дни смотрела на неё как на досадную помеху в жизни сына. «Аркадий поймёт, — убеждала себя Таисия, перестраиваясь в потоке машин. — Он всегда говорил, что гордится моей работой. Он встанет на мою сторону». Она верила в это так сильно, что, увидев у входа в отель на Каменской группу людей, сначала подумала: «Встречают».
Но когда вперёд вышла Регина Валерьевна со скрещёнными на груди руками, а за ней — брат Аркадия Станислав, тётка Изольда Митрофановна и ещё с десяток родственников — все в праздничной одежде и с одинаково недобрыми лицами, — Таисия поняла, что это не встреча. Это стена.
«Мы людей на два миллиона позвали, а ты где шлялась?» — голос Регины Валерьевны звенел от ярости. «Думаешь, самая умная? Все ждут, а она по своим делам бегает!» «Была срочная операция, — старалась говорить спокойно Таисия, хотя внутри всё дрожало. — Пятилетний ребёнок, разрыв селезёнки…» «Да плевать мне на твои операции! — не дала ей договорить Регина Валерьевна. — Вечно у тебя отговорки! То дежурство, то диссертация! Врач тоже должен понимать, — перебил Станислав, выступая вперёд. — Бросить жениха в день свадьбы — позор на весь город. Как ему теперь в глаза людям смотреть?» «Такая карьеристка не годится в жёны», — с особым удовольствием добавила Изольда Митрофановна.
Таисия чувствовала, как горит лицо под десятками осуждающих взглядов. Годы насмешек над ночными сменами, намёков, что нормальные женщины так не работают, сравнения с примерной Инной Калашниковой — всё это было напрасно. Она надеялась, что профессионализм и терпение заслужат уважение, но ошиблась. «Где Аркадий? — прозвучал её собственный, чужой голос. — Пусть он сам скажет». Регина Валерьевна рассмеялась резко и колко. «Мой сын уже обменялся кольцами с девушкой, которая знает, что такое семья и уважение. Которая не бросит его ради чужих в больнице».
Из зала доносилась музыка, тосты, смех и аплодисменты. Там шёл праздник. Там её жених стоял рядом с другой. Мир вокруг поплыл, потерял чёткость. «Заявление уже подали, — с презрением сказал Станислав. — А ты уезжай, пока охрану не вызвали. Нечего спектакль устраивать».
Она вспомнила, как Аркадий делал предложение на набережной Оби, как дрожал его голос, как клялся защищать её от вмешательства матери, как говорил, что гордится её работой. Три года она верила каждому слову. И вот четыре часа её не было — и он уже с другой. С той самой Инной.
Вопросы разрывали её изнутри, но она не плакала. Стояла молча, потому что знала — заговорит, и голос подведёт.
И тут позади раздался шум подъезжающей машины — не подъезжающей даже, а влетевшей на тротуар, с той бесцеремонностью, с какой ездят люди, которым в этот момент всё равно, что с колёсами, что с бордюром. Хлопнула дверь. По плитке простучали шаги, и мимо Таисии прошёл тот самый мужчина из больничного коридора, в той же помятой рубашке, только теперь поверх неё был накинут пиджак, и он держал в руке пакет из аптеки.
— Таисия Сергеевна, — сказал он, останавливаясь напротив неё. — Простите. Я вас в коридоре потерял, сестра сказала — уехала на свадьбу, я адрес у администратора выпросил. Я даже не спросил, как вас зовут, когда вы Мишку забирали. Просто «доктор». Мне неудобно.
— Он проснулся? — спросила Таисия. Голос вышел ровный. Ей самой это показалось странно.
— Проснулся. Пить просил. Ему сказали — нельзя, он заплакал. Он никогда не плачет из-за воды.
Регина Валерьевна за её спиной шевельнулась. Таисия слышала, как та набирает воздух, чтобы что-то сказать, и как Изольда Митрофановна тихо, но отчётливо произносит: «Ещё и мужиков к отелю подвозит».
Мужчина посмотрел на них. Сначала бегло, потом внимательнее — на платье Таисии, на её собранные в хвост волосы, на двадцать человек в костюмах, стоящих полукругом у дверей, как строй.
— Я не вовремя, — сказал он.
— Вы вовремя, — ответила Таисия. — Это моя свадьба. Точнее, была.
Он молчал секунды три. Потом сказал:
— Из-за Мишки?
— Из-за четырёх часов.
Регина Валерьевна не выдержала. Она шагнула вперёд, и в её голосе появилась та особая нарядная вежливость, которую она включала при чужих.
— Мужчина, вы, наверное, ошиблись адресом. Здесь семейное торжество.
— Тарасенко Игорь Владимирович, — сказал он ей, не то представляясь, не то предупреждая. — А чьё торжество?
— Моего сына.
— Понятно. — Он снова повернулся к Таисии. — Вам куда-то надо? Я отвезу. Вы за руль сейчас не садитесь, вы четыре часа в операционной стояли.
— У меня машина здесь.
— Она никуда не денется.
Он говорил как человек, который последние сутки только и делал, что решал за других, потому что больше решать было некому. Таисия вдруг заметила, что у него дрожат руки — не сильно, но пакет из аптеки шелестел.
— Игорь Владимирович, — сказала она. — Идите к сыну. Ему сейчас нужен отец, а не я.
— К нему бабушка приехала. — Он потёр лицо. — Слушайте, я не умею такое говорить. Вы моего сына вытащили. Мне сказали — минут десять оставалось. Я вам жизнь должен, а вы стоите тут в платье, и на вас орут. Мне это не нравится.
— Это не ваше дело, — вставил Станислав.
— Уже моё, — сказал Игорь Владимирович.
Дальше начался шум, из которого Таисия почти ничего не запомнила. Кто-то говорил про охрану, кто-то про два миллиона, тётка Изольда объясняла, что порядочная невеста в такой день сидит с утра у парикмахера. Игорь Владимирович не кричал. Он просто стоял, и людям почему-то приходилось кричать громче, чтобы перекрыть его молчание, и от этого они выглядели хуже.
А потом двери отеля открылись, и вышел Аркадий.
Он был в белой рубашке, без пиджака, с расстёгнутым воротом, и на щеке у него блестел след чужой помады — не размазанный поцелуй, а именно отпечаток, аккуратный, будто его поставили печатью. Он увидел Таисию и остановился на верхней ступеньке.
— Тася, — сказал он.
Вот на этом её и повело. Не на «убирайся», не на «сын уже женился». На «Тася» — так он звал её в машине, в постели, по телефону в три ночи, когда она сидела в ординаторской и жевала холодную котлету.
— Спустись, — сказала она.
Он спустился. От него пахло коньяком и духами, не её.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — начал он тихо, будто они были одни. — Ты понимаешь, как я тут выглядел? Я вышел к людям, ко мне подходят, спрашивают: а где невеста? А я говорю — сейчас будет. Полчаса говорю — сейчас будет. Час говорю.
— Ты знал, где я. Я тебе написала в шесть утра.
— Ты написала «срочная операция». Ты мне два года пишешь «срочная операция».
— Потому что они срочные, Аркадий.
— Ага. — Он усмехнулся куда-то в сторону. — А свадьба у меня, значит, несрочная.
Таисия посмотрела на его щёку. На отпечаток.
— Ты подал заявление, — сказала она. — С Инной. За четыре часа?
Аркадий отвёл глаза, и в этот момент за него ответила мать:
— Заявление подали месяц назад. На всякий случай.
Тут стало очень тихо — не как в книжках, а буквально: из зала перестала играть музыка, потому что там сменили трек, и в паузе Таисия услышала, как у неё в ушах стучит кровь.
— Месяц назад, — повторила она.
— Мама, — сказал Аркадий.
— А что «мама»? — Регина Валерьевна повернулась к нему. — Пусть знает. Я тебе говорила: женись на человеке, а не на белом халате. Инночка нормальная девочка, она в двенадцать ночи дома, а не в чужих кишках. Я всё сделала правильно. Я тебе показала два варианта, а ты выбрал.
— Какие два варианта? — спросила Таисия у Аркадия. — Что она тебе показала?
Он молчал. Ковырял носком лакированного ботинка плитку.
— Аркадий.
— Заявление на тебя и заявление на Инну, — сказал он наконец, очень быстро, будто выплюнул. — Мама сказала: подадим оба, а потом посмотрим. Кто в день свадьбы придёт — с тем и подпишемся. Я думал, это шутка. Я думал, ты придёшь.
— То есть ты сегодня утром, — Таисия говорила медленно, потому что иначе не выговаривалось, — сидел и ждал: приду я или не приду. И у тебя в кармане лежало два варианта.
— Ты не пришла.
— Я оперировала ребёнка.
— Ты всегда кого-то оперируешь!
Он крикнул это так, что кто-то из родни шагнул назад. И в этом крике впервые за три года прозвучало то, что он никогда не говорил прямо и что она, если честно, слышала всё время, только не хотела слышать: он не гордился. Он терпел. И считал часы, как кредитор.
— Хорошо, — сказала Таисия.
— Что «хорошо»?
— Ты выбрал. Я не буду устраивать спектакль, Станислав прав. — Она посмотрела на Станислава, и тот почему-то тоже отступил. — Кольцо мне отдать твоей маме или тебе?
— Тася, не надо так.
— Оно ваше, семейное, бабушкино. Мне его Регина Валерьевна на палец надевала и три раза сказала, чтобы я в операционной не потеряла.
Она стянула кольцо. Оно шло плохо, палец распух за четыре часа над столом, и это было унизительнее всего — стоять и дёргать кольцо, пока двадцать человек смотрят. Игорь Владимирович молча достал из аптечного пакета бутылку воды, свернул крышку и полил ей на руку. Кольцо сошло.
Она вложила его в руку Регине Валерьевне.
— Поздравляю с невесткой, — сказала Таисия. — Она правда хорошая. Она мне на дне рождения Аркадия помогала посуду мыть, когда все ушли в комнату.
И пошла к своей машине. Игорь Владимирович шёл рядом, не касаясь её, и у самой дверцы сказал:
— Дайте ключи.
Она дала.
Первые двадцать минут они ехали молча. Он вёз её не туда, куда она сказала, а в сторону больницы, и она это заметила только на Ипподромской.
— Мне домой, — сказала она.
— Вам не домой. Вам поесть. — Он свернул к какой-то столовой у рынка, из тех, где в одиннадцать утра уже дают борщ. — Извините. Я лезу. Мне сегодня всё можно, у меня сын живой.
В столовой на неё смотрели все. Женщина в свадебном платье, с растрёпанным хвостом, сидит над борщом и мужчина в помятой рубашке напротив. Таисия съела три ложки и заплакала. Не красиво, а с иканием, вытирая нос салфеткой из пластиковой стойки, и Игорь Владимирович не стал её утешать, не сказал ни одного слова про «всё будет хорошо». Он просто пошёл и принёс ей ещё компота.
— У Мишки мать умерла два года назад, — сказал он, когда она отдышалась. — Онкология. Быстро всё. Я его вожу везде сам, у меня свой сервис на Толмачёвской, я его в кресле пристёгиваю, всегда пристёгиваю. А сегодня ночью нам в бок влетели. Я даже тормознуть не успел.
— Вы не виноваты.
— Мне это уже семь человек сказало. — Он посмотрел на неё. — А вы четыре часа стояли. Вот вы точно не виноваты ни в чём, а вас сегодня выставили как собаку.
— Я опоздала на свою свадьбу.
— Вы опоздали, потому что мой ребёнок не умер.
Таисия положила ложку.
— Игорь Владимирович. Не надо из меня делать святую. Мне очень хреново, и не только из-за него. Мне хреново, потому что я три года не замечала. Мне тридцать один год, и я, оказывается, идиотка.
— Вы не идиотка. Вы просто на работе.
Он отвёз её домой, вернулся вечером на попутке за её машиной — она даже не просила, — и поставил её под окнами, а ключи бросил в почтовый ящик. Она видела это из окна и не вышла.
Потом начались две недели, которых она не помнила толком. Позвонила мама, и вместо «как ты» сказала: «Тася, ну ты хоть попробуй с ним поговорить, ему мать голову задурила, а вы три года вместе». Позвонила Изольда Митрофановна и потребовала вернуть подарок — сервиз, который сама же дарила на сговор. Позвонили из банкетного зала: оплата за второй день, невозвратная. Позвонил Максим Юрьевич и, помычав, сказал, что если ей нужен отпуск, то отпуска нет, но можно перекроить график. Она сказала, что отпуск не нужен. Работать было легче, чем не работать.
Мишку перевели из реанимации в детское на четвёртый день. Она заходила к нему каждое утро, потому что была его хирургом, а не потому что. Он лежал маленький, в пижаме с машинками, и на третий визит спросил:
— А вы тётя, которая меня зашила?
— Я.
— А шов останется?
— Останется.
— Круто, — сказал Мишка. — У Данилы аппендицит был, у него тоже есть.
Игорь Владимирович сидел там с семи утра до отбоя, спал на стуле, ел из контейнеров, которые привозила его мать, и ни разу не подошёл к Таисии с разговором не про сына. Он спрашивал про дренаж, про анализы, про то, когда можно поднимать, можно ли в сад в сентябре. Один раз принёс ей кофе из автомата и ушёл, не дождавшись, пока она его возьмёт.
Аркадий появился на двенадцатый день. Стоял у входа в корпус, в машине, и когда она вышла, посигналил.
— Пять минут, — сказал он через окно.
Она села. В машине пахло так же, как три года.
— Я развожусь, — сказал он.
— Ты женат две недели.
— Тася, это была ошибка. Я не знаю, что на меня нашло. Мать давила, я выпил с утра для смелости, вокруг двести человек, тамада этот... Я вышел на крыльцо в тот момент, потому что мне душно стало. Я тебя искал.
— Ты меня не искал. Ты вышел покурить.
— Я вышел покурить, и я тебя искал.
Он взял её руку. Она не отняла — не из нежности, а из какого-то тупого любопытства: что будет дальше.
— Я тебя люблю, — сказал Аркадий. — Инна — это... это мамино. Я с ней три раза в кино ходил, у нас ничего не было даже, я тебе клянусь.
— В смысле — не было? Вы месяц назад заявление подали.
— Мама подала. Я подписал. Тася, ну ты же понимаешь, что такое моя мать.
— Понимаю, — сказала Таисия. — Я три года понимала. Я тебе всё прощала за то, что ты «понимаешь, какая у меня мать». А ты за это прощение мне ничего не давал. Даже двадцати минут у входа в отель.
— Я дам сейчас.
— Мне не надо сейчас. Мне надо было тогда.
Он всё-таки не выдержал и сказал главное, из-за чего приехал:
— Мама узнала, чей это ребёнок был. Которого ты оперировала. Тарасенко. У него сервисы, три штуки, он один из тех, кто на Толмачёвской... Она мне позвонила и говорит: Аркаша, ты понимаешь, кого ты упустил. Такие связи.
Таисия убрала руку.
— И ты приехал из-за этого.
— Я приехал не из-за этого!
— Ты приехал сказать, что твоя мама наконец меня одобрила.
— Она сказала, что была неправа! — Аркадий стукнул ладонью по рулю. — Ты вообще понимаешь, что это значит? Она никогда никому такого не говорила! Она готова с тобой поговорить, она даже сказала, что можно скромно, без банкета, просто в загсе…
— Выйди из машины, — сказала Таисия.
— Что?
— Извини. Это твоя машина. Я выйду.
Она вышла и пошла к корпусу, и всю дорогу до дверей ждала, что он поедет за ней, будет ехать рядом на первой передаче и говорить в окно. Он не поехал. Он ещё минут десять сидел на парковке, а потом уехал, и это было последнее, что она о нём знала долгое время, если не считать сообщения от его брата через месяц: «Верни серьги, они не твои, они бабкины». Серьги были куплены ею самой в «Золотом стандарте» на Гоголя. Она отправила Станиславу фотографию чека и больше ничего.
Мишку выписали в конце июля. Игорь Владимирович пришёл в ординаторскую с коробкой конфет и одной большой корзиной чего-то — она даже не разглядела, потому что в тот момент у неё в третьей палате падало давление у пожилой женщины после холецистэктомии, и она сказала: «Поставьте где-нибудь» и убежала. Вернулась через два часа. Корзина стояла. Он сидел рядом на стуле для родственников.
— Вы ждали два часа?
— Мне некуда спешить, Мишка у бабушки.
Она села. Стянула шапочку. Волосы прилипли ко лбу.
— Игорь Владимирович, вы больше ничего мне не должны. Правда. Это моя работа, за неё платит государство и немножко ваш налог.
— Я знаю, что не должен. — Он повертел в руках ключи. — Я хочу вас куда-нибудь позвать. И боюсь, что вы решите, будто я вас зову из благодарности, поэтому не звал, пока он лежал. А теперь он не лежит.
— А из чего вы меня зовёте?
— Из того, что вы в столовой ели борщ в свадебном платье и не сделали вид, что вам нормально.
Она рассмеялась — впервые за полтора месяца, коротко и сипло.
— Мне тридцать один. Я работаю по двое суток. Я не готовлю. У меня диссертация недописана, и я в мае буду её защищать, и до мая я вообще не человек.
— У меня сын, которому шесть в октябре, и он спит только с включённым светом. И три сервиса, в одном воруют. И я не читал книг лет с двадцати.
— Хорошее начало.
— Плохое, — согласился он. — Но честное.
Они начали видеться так, как видятся люди с расписанием, а не с романом: она выходила с суток в девять, он приезжал в девять, они завтракали в блинной у Первомайского скверика, и через сорок минут он уезжал в сервис, а она домой спать. Один раз он привёз Мишку, и Мишка полтора часа рассказывал ей про роботов, которые превращаются в машины, и один раз задрал футболку и показал шов всем в блинной, включая кассира.
В августе она поехала к нему домой. Не с планом, а потому что была суббота, и он позвал посмотреть на новый аквариум, купленный для Мишки, а Мишка был у бабушки на даче в Мочище. Аквариум оказался огромным и пустым, с одной корягой.
— Рыбы в среду, — сказал Игорь. — Продавец сказал, надо, чтобы вода настоялась.
— Логично.
Они стояли рядом и смотрели на пустую воду, и было слышно, как гудит фильтр. Потом он сказал:
— Я не буду делать вид, что я тут ни при чём.
— В смысле?
— В смысле я всю неделю думал, как тебя тут оставить.
Она повернулась. У него было такое лицо, как у человека, который сейчас будет извиняться.
— Не извиняйся, — сказала она.
Он поцеловал её у аквариума, неловко, попав сначала в угол рта, и она почувствовала, что у него холодные руки — от того же, от чего дрожал аптечный пакет на Каменской. Он вообще, кажется, всё важное делал с холодными руками.
Дальше было медленно и с заминками, потому что у обоих давно ничего не было, и оба это понимали, и от понимания становилось только неловчее. Он расстёгивал ей рубашку и на второй пуговице сказал: «Погоди», и просто прижал её к себе, постоял так, дышал куда-то в шею. У него была старая широкая кровать, скрипучая с одной стороны, и когда она скрипнула, они оба замерли и засмеялись. Потом он снял с себя футболку, и она увидела на плече шрам от ремня безопасности после той ночи и провела по нему пальцами так, как трогает врач, — и тут же убрала руку, потому что это было не то прикосновение, а он поймал её руку и вернул на место, и сказал: «Можно и так».
Она думала, что не сможет — что всё время будет помнить отель, отпечаток помады, кольцо, которое не снималось. Но она не помнила ничего, кроме того, что происходило. Она вообще редко бывала так подробно в собственном теле: обычно тело было инструментом, которым надо было простоять четыре часа. Здесь оно было ни для чего. Он двигался осторожно и всё время смотрел ей в лицо, и один раз спросил: «Так?» — и она сказала: «Так», и потом ещё раз, тише. Простыня сползла на пол, было душно, окно выходило на улицу, и внизу кто-то долго не мог припарковаться и сигналил, и это почему-то не мешало. Она услышала, как сама сказала что-то без слов, и ей не стало за это стыдно, и вот это, а не всё остальное, было для неё новым. С Аркадием ей всегда было немного стыдно. Она только теперь это поняла — по разнице.
Потом они лежали, и он сказал в потолок:
— Мишка спросил, ты моя девушка или мой доктор.
— И что ты ответил?
— Что доктор. Он расстроился.
— Ты неправильно ответил.
— Я знаю, — сказал он. — Я поэтому и говорю.
В сентябре Мишка пошёл в подготовительную группу, а Таисия — обратно в тот график, из которого нельзя выйти: сутки, отсыпной, диссертация, конференция в Томске, и снова сутки. Игорь не звонил, когда она была на дежурстве, — просто присылал в семь вечера фотографию Мишкиного рисунка или того, что они ели. Один раз прислал фотографию накладной с подписью «его вычислил, уволил, спасибо тебе за фразу про регламент». Она уже не помнила, какую фразу сказала.
Регина Валерьевна нашла её в октябре. Пришла в больницу, в регистратуру, и сидела в холле, пока Таисия не спустилась. Она была в том же пальто, что на сговоре, и почему-то без помады, и от этого казалась старше.
— Я знаю, ты меня ненавидишь, — сказала она.
— Не ненавижу.
— Ненавидишь, и правильно. — Регина Валерьевна одёрнула пальто. — Аркаша разводится. Инна беременная, но он всё равно разводится. Дурак. Я к тебе не за этим.
— А за чем?
— У меня в лёгком нашли. Затемнение. Я в четвёртой была, они говорят — надо в онкодиспансер, а я там никого не знаю. — Она подняглаза. — Ты же врач. У тебя однокурсники есть. Ты можешь узнать, к кому идти, чтобы не к пню какому-нибудь.
Таисия смотрела на неё и понимала, что внутри у неё нет ни торжества, ни жалости, а есть только то, что бывает в приёмном отделении: женщина, шестьдесят с чем-то, затемнение, направление, страх, ведёт себя по-хамски от страха.
— Присядьте, — сказала она. — У вас снимки с собой?
— Вот. — Регина Валерьевна вытащила из сумки конверт, и руки у неё были такие же, как у Игоря на Каменской. — Я тебе не буду говорить, что была неправа. Я тебя правда не считала подходящей.
— Я поняла это без слов, Регина Валерьевна.
— И сейчас не считаю. Просто вижу, что ты дело знаешь.
Таисия достала телефон, нашла в контактах Дениса Шляпникова, торакального, с которым сидела за одним столом в анатомке, и написала ему: «привет. посмотришь снимки завтра? женщина 63, затемнение в верхней доле справа». Потом переписала на бумажке фамилию, кабинет и часы приёма и отдала.
— Скажете, что от Вишняковой. Он посмотрит и скажет, куда дальше. И не тяните, пожалуйста, у вас там ничего пока не понятно, а понятно бывает быстро.
Регина Валерьевна взяла бумажку. Постояла. Потом сказала — не глядя, куда-то в стену:
— Он тебя ждал полтора часа. Аркаша. Он выходил и заходил. Это я ему сказала: подписывай с Инной, а то люди разъедутся.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь, — сказала Регина Валерьевна и пошла к выходу, и в дверях чуть не столкнулась с Игорем, который как раз вносил в холл Мишку — не потому, что Мишка не мог идти, а потому что Мишке нравилось.
Она узнала его. Остановилась. Открыла рот, и Таисия увидела, как в ней в одну секунду поднимается всё сразу: и «такие связи», и «мой сын», и бумажка с фамилией Шляпникова в кулаке. Регина Валерьевна ничего не сказала. Пошла дальше, боком, придерживая пальто.
— Кто это? — спросил Игорь, ставя Мишку на пол.
— Пациентка.
— Ясно.
Он не переспросил — он вообще никогда не переспрашивал, и это было одно из десяти его свойств, которые она про себя перечисляла, когда ей было плохо на дежурстве. Мишка тем временем полез к ней в карман халата, где всегда лежала одна конфета — теперь уже специально для него.
— Тётя Тася, — сказал он с полным ртом. — А ты у нас на выходных ночевала.
— Ночевала.
— А ты будешь ночевать всегда?
Игорь посмотрел в сторону.
— Я собирался спросить это по-другому, — сказал он. — С цветами, вечером, без свидетелей.
— Не надо по-другому, — сказала Таисия. — По-другому у меня уже было.
Она сняла с себя шапочку, потому что в холле было жарко, и села на корточки перед Мишкой, чтобы он не задирал голову.
— Буду, — сказала она ему. — Но не всегда. У меня работа такая: иногда я всю ночь не дома, потому что кому-то надо зашить. Тебя же зашили ночью.
Мишка обдумал это очень серьёзно.
— А если ты будешь зашивать, а у меня будет день рождения?
— Тогда я приеду, когда зашью. И торт мне оставите.
— Оставим, — сказал Игорь.
В десять минут второго её вызвали в приёмное: мужчина сорока лет, ножевое, левое подреберье, привезли с Гусинобродского. Она сказала «иду», отдала Игорю недопитый стакан, поцеловала Мишку в макушку и пошла, на ходу собирая волосы в хвост.
