39-летний Артём Воронцов владел строительной компанией и давно не верил женщинам. Поэтому придумал странное испытание: двадцать незамужних девушек должны были скрыться под одинаковыми белыми накидками. Никаких имён, профессий и лиц — только руки.
Первые ладони были ухоженными: маникюр, кольца, браслеты. Но возле девятнадцатой девушки Артём неожиданно остановился.
Её руки были грубыми, в мелких порезах, а возле большого пальца белел старый шрам.
— Эту, — твёрдо сказал он.
Помощник побледнел:
— Артём Сергеевич, может, сначала узнаете, кто она?
— Нет. Снимайте накидку.
Ткань упала на пол.
Миллионер посмотрел девушке в лицо — и отшатнулся.
— Ты?! Но мне сказали, что ты…
— Умерла, — сказала она. — Знаю. Мне уже передавали.
Голос был спокойный, чуть хрипловатый, как у человека, который весь день дышал пылью. Она нагнулась, подняла с пола накидку, сложила её вчетверо и положила на стул — аккуратно, как тряпку после работы.
Остальные восемнадцать всё ещё стояли в белом, вдоль стены, и кто-то из них тихо спросил: «А нам можно уже?»
— Инга, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Расплатитесь со всеми. И проводите.
Организаторша защебетала, что по договору выплата после подписания акта, и Артём сказал: «Сегодня. Наличными». Инга замолчала.
Женщины уходили за спиной, шуршали накидками, смеялись в коридоре — им было весело, они получили двадцать тысяч за три часа стояния. Тоня Кулешова смотрела на Артёма и ждала, пока зал опустеет.
— Ты как здесь? — сказал он наконец.
— Ольга с работы сказала: платят двадцать за три часа, показывать надо только руки. Заказчик анонимный. Я подумала — деньги нужны, а руки у меня всё равно уже никого не удивят.
— Двенадцать лет.
— Двенадцать, — согласилась она. — Мне тридцать три. Тебе, значит, тридцать девять.
Он сделал шаг, и она отступила. Не испуганно — просто отошла, чтобы между ними остался стул.
— Мне сказали, что ты умерла, — повторил он. — В пятнадцатом. Я звонил твоей матери, она сказала: нет её, не звони больше.
— Ну да. Меня для неё тогда действительно не было. Я лежала в Кургане, третья операция, она за мной ходила и злилась. На тебя злилась, а рядом была я. — Тоня пожала плечами. — А ты один раз позвонил, услышал «нет её» и всё?
Он не ответил.
— В интернете тебя нет, — сказал он через минуту. — Я смотрел. Ни страницы, ничего.
— Нет. Мне там нечего выкладывать.
Инга сунулась в дверь с конвертом. Тоня взяла, не пересчитывая, положила в сумку — большую, брезентовую, с пятном грунтовки на боку.
— Спасибо за подработку, Артём Сергеевич, — сказала она и пошла к выходу.
И только тогда он увидел, как она идёт. Правая нога у неё почти не сгибалась, и весь шаг был через плечо, вниз и вбок, как будто она каждый раз наступала на что-то неровное.
Тот дом в Ватутинках он помнил лучше, чем собственную свадьбу с Кристиной, которая была позже и распалась через четыре года. Двухэтажный, из газобетона, заказчик торопил, деньги задерживал. Леса собирали сами, из того, что осталось от прошлого объекта. Он тогда сказал: «До пятницы фасад, потом переставим». В четверг Тоня полезла с ведром на второй ярус.
Он помнил, что она не кричала. Лежала на битой плитке между поддонами и говорила: «Артём, у меня ноги нет». Нога была. Раздробленная пятка, таз, компрессионный перелом.
Оформлены они тогда не были — ни она, ни Люся, ни двое парней. Он отдал матери всё, что было: восемьсот тысяч, из них триста занял у Гены. Валентина Егоровна брала деньги, а его до Тони не пускала. Потом Гена вытащил ему подряд в Курске, на два года, и он уехал. И там уже жил так, будто того четверга не было.
В приёмной агентства он попросил анкету девятнадцатой. Инга посопротивлялась и отдала. Кулешова Антонина Павловна, ИП, отделочные работы, Реутов, съёмная однушка на Юбилейном.
Он приехал через два дня, в субботу, в квартиру на четырнадцатом этаже новостройки. Дверь была подпёрта мешком, из санузла визжал плиткорез. Тоня стояла на коленях на подушке, выкладывала пол, а по потолку водила валиком женщина лет пятидесяти в косынке.
— Люся, — сказал Артём.
Люся посмотрела на него, поставила валик в ведро и вышла на балкон курить, не сказав ни слова.
— Я работаю, — сказала Тоня, не поднимая головы. — Говори, если надо.
— Я хочу отдать тебе пять миллионов.
Плиткорез затих. Она вытерла руки о штаны и села на пятки — на одну пятку, левую.
— За что?
— За то, что было.
— Ты уже платил. Восемьсот тысяч. Мать взяла.
— Она мне не сказала, куда…
— На вторую операцию и на третью. Спасибо тебе, кстати, без них я бы в коляске сидела. — Тоня взяла шпатель, поддела кучку клея. — Один раз ты за меня заплатил. Мне хватило. Второй раз не надо.
— Тоня.
— Не надо, Артём. Ты не понимаешь, зачем тебе это, а я понимаю. Тебе надо, чтобы стало нормально. Чтобы ты в понедельник встал и подумал: ну вот, я всё решил. А у меня в бедре штырь титановый, его никакими миллионами не вынешь.
Он постоял ещё немного, посмотрел на её пол — плитка была уложена ровно, шов в шов, лучше, чем на его собственных объектах.
— У тебя бригада? — спросил он.
— Я, Люся и Оксанка. Оксанка в декрете с марта.
— Много объектов?
— Достаточно, — сказала она.
Это было неправдой. Заказчик Соснин, коттедж в Кратове, не отдал ей триста восемьдесят тысяч, обещал «после майских», перестал брать трубку. Люсе она за апрель не заплатила. Плиткорез был взят в рассрочку, восемь тысяч в месяц, и в июне заканчивался договор на квартиру в Реутове, а хозяйка уже говорила про повышение.
Тоня думала три дня. В четверг она надела единственную нормальную куртку, взяла папку с распечатанными фотографиями объектов и поехала на Ленинградский проспект, в бизнес-центр, где на семнадцатом этаже сидело «Ворон-Строй».
Костя пустил её сразу.
— Мне нужен объект, — сказала она, положив папку на стол. — Я слышала, вы четвёртый корпус в «Северянке» сдаёте с отделкой. Отдай мне одну секцию. По рынку, не дороже. И аванс тридцать процентов.
Артём смотрел на папку и не открывал её.
— Возьми три секции.
— Одну. Три я не сделаю, а обещать не буду.
— Хорошо.
— Условия, — сказала она. — Договор подряда. Всех моих оформляю, ты не мешаешь. Каски, обвязки, леса — заводские, инвентарные, я их сама приму. Если у вас на объекте самоделка, я работать не начну.
— Принято.
— И ты туда не приезжаешь.
Он поднял голову.
— Это мой объект.
— Твой. А секция моя. Приедешь — все решат, что я тебе не бригадир, а кто-то другой, и я это потом с них не сотру.
Гена — Геннадий Ильич, директор по строительству, пятьдесят шестой год, с ним с двух тысяч восьмого — вошёл в кабинет через час после того, как Тоня ушла, и положил на стол смету «Ремстройальянса».
— Они на девять процентов дешевле и делают все шесть секций. Тендер прошёл в феврале, Артём.
— Одну секцию отдай ей.
Гена сел. Долго ковырял в зубах спичкой, потом сказал:
— Это же та девочка с Ватутинок.
— Да.
— Ну ты подумай хоть немного. Она с одной ногой и с бабой пятидесяти лет. У нас передача ключей пятнадцатого июля, и ты знаешь, сколько нам дольщики выставят за просрочку.
— Знаю.
— Ты в тот раз хоть молодой был и глупый.
— Оформляй договор, Гена.
Она начала двадцатого марта. Приняла леса, отправила обратно две секции с погнутыми стойками, поругалась с начальником участка Валерой, взяла на подряд двух плиточников — Сергея и его брата — и оформила их. Работала сама, каждый день, с семи. На стяжку садилась на низкую подушку, вставала, держась за подоконник.
Артём не приезжал. Он смотрел камеры со стройки в телефоне, где вход в четвёртую секцию был размером с ноготь, и ничего не видел.
В апреле у неё сел аккумулятор на «Ларгусе», в котором она возила материал. Она позвонила Сергею, тот не взял, и она позвонила Артёму — потому что был девятый час вечера и ей надо было домой.
Он приехал сам, с проводами. Прикурить не получилось, аккумулятор был мёртвый, и он повёз её в Реутов.
— Соснин заплатил? — спросил он на светофоре.
— Откуда ты про Соснина?
— Спросил у людей.
— Не заплатил. И не заплатит, я уже перестала думать.
Они стояли на Носовихинском в пробке минут сорок. Она рассказывала, что Оксанка родила девочку и назвала Мирой, и что Люся ездит с Курского в шесть утра, а обратно засыпает и однажды проехала до Петушков. Он смеялся. Она смотрела в окно и говорила: «Вот здесь у нас нормальную плитку продавали, теперь суши».
У подъезда она посидела ещё немного, потом сказала:
— Пойдём. Только у меня в коридоре плиткорез, ты не споткнись.
Квартира была маленькая и пустая, как склад: два ведра, стопка мешков, кровать, стол, на стене календарь с обведёнными датами. Она поставила чайник, но так к нему и не вернулась.
Он тронул её руку, ту, со шрамом у большого пальца, и она не убрала. Стояла у стола, смотрела в сторону, потом сказала: «Свет не гаси». Он потянулся к лампе, и она поймала его за рукав. «Не гаси. Раз пришёл — смотри».
Шрам на бедре у неё был толстый, в палец шириной, и второй — на боку, короткий, от дренажа. Он держал её очень осторожно, и она сказ: «Не надо так, я не стеклянная». Потом было тесно и неловко, и они смеялись, когда она попросила подвинуть подушку под колено, и уже не смеялись после.
Она лежала, отвернувшись к стене, и он видел, как у неё двигается лопатка от дыхания.
— Это не про объект, — сказала она. — Смету не трогай, штрафы не убирай, ничего.
— Я не за это пришёл.
— Знаю. Поэтому и пустила.
Утром её уже не было. Он проснулся в семь, а она в шесть уехала на такси, потому что материал завозили к восьми, и в коридоре не было ни ведер, ни мешков — всё увезла.
Одиннадцатого мая Люся упала со стремянки на третьем этаже. Стояла высоко, тянулась к откосу, стремянка поехала по свежей стяжке. Перелом левого предплечья, шишка на голове, сотрясение под вопросом.
Тоня вызвала скорую и позвонила в службу охраны труда «Ворон-Строя». Через двадцать минут в секцию приехал Валера, а через час — Гена.
— Значит, так, — сказал Гена в подъезде, не глядя на Тоню. — Женщина упала дома, в ванной. Мы ей двести тысяч, лечение, всё оплачиваем. Потому что если это несчастный случай на производстве, то у нас комиссия, инспекция, предписание, приостановка работ по корпусу и штрафы. И мы въезжаем в просрочку по всему дому, не по одной секции.
— Она оформлена, — сказала Тоня. — У неё есть больничный и выплаты по травме. Двести тысяч ей не нужны, ей нужно, чтобы всё было по закону.
— Люся, — позвал Гена. — Тебе как удобнее?
Люся сидела на ступеньке, держала руку и была белая.
— Мне бы деньгами, — сказала она. — Тоня, ты не сердись. Я боюсь, что меня потом никуда не возьмут. Скажут — вот эта, которая падает.
В больницу в Мытищи Артём приехал вечером. Постоял у поста, поговорил с врачом, потом сел в коридоре рядом с Тоней.
— Гена говорит: неделя простоя по корпусу — это не сто тысяч штрафа, а миллион с лишним неустойки, — сказал он.
— Я знаю, что он говорит. Он мне уже объяснил.
— Люся согласна на деньги.
— Люся согласна на что угодно, у неё зять без работы. — Тоня повернулась к нему. — Артём. Я тебя не уговариваю. Ты хозяин, решай. Только если вы её сейчас запишете как упавшую в ванной, я в июле дом сдам, деньги возьму и больше к тебе не приеду. Ни на объект, ни в Реутов.
Он вышел на улицу и сорок минут ходил по парковке, разговаривая по телефону с Геной, потом с юристом, потом опять с Геной.
Комиссию собрали на следующий день. Акт по форме Н-1 оформили тринадцатого. Приехала инспекция, выписала предписание, работы на корпусе остановили на шесть дней, штраф выписали на юрлицо и отдельно на Валеру, потому что стремянку на свежую стяжку поставил не подрядчик, а его люди — тянули проводку и оставили.
Гена в тот день сказал Артёму в лифте:
— Ты второй раз на те же грабли. Только в тот раз ты хоть от страха бегал, а теперь от совести. Разницы для дома никакой.
— Разница есть.
— Для тебя, — сказал Гена. — Не для дома.
Неустойку дольщикам считали в июле. Вышло два миллиона восемьсот с чем-то по восьми квартирам, чьи сроки поехали. Юристы отбили часть, остальное заплатили.
Секцию Тоня не успела. К пятому июля стало понятно, что не хватает девяти-десяти дней: Люся выпала совсем, Сергей ушёл на халтуру в Люберцы, простой съел неделю. Она взяла ещё двух плиточников через Люсиного зятя, оформила, работала до одиннадцати вечера, ночевала два раза в квартире на объекте, на матрасе.
Сдала двадцать четвёртого. Приёмка прошла с четырьмя замечаниями по обоям, замечания она закрыла за день.
В договоре был штраф за просрочку — пятьдесят тысяч за каждые пять дней. Получалось сто пятьдесят.
— Не будем считать, — сказал Артём. — У меня из-за простоя всё поехало, ты тут ни при чём.
— Вычитай.
— Тоня.
— Вычитай, — сказала она. — Иначе я больше не приду.
Он вычел. Костя принёс акт с удержанием, Артём подписал и потом полчаса сидел, глядя на строчку «удержано 150 000», и это было самое неприятное, что он подписал за год.
Двадцать девятого июля он приехал в четвёртую секцию, в пустую двухкомнатную на девятом этаже. Тоня мыла окно, стоя на подоконнике на одной ноге и держась за раму.
— Слезь, пожалуйста, — сказал он.
— Слезу. Держи ведро.
Он держал ведро. Она села на подоконник, свесила ноги.
Он положил рядом папку. В папке был договор на следующий год: три корпуса, две с половиной тысячи метров отделки, аванс тридцать процентов.
— И второе, — сказал он. — Я неправильно всё это начал, с этим цирком, с руками. Я не знаю, зачем я тогда сказал «эту». Может, узнал. Может, просто устал от ухоженных. — Он помолчал. — Выходи за меня.
Тоня взяла тряпку, отжала её в ведро и повесила на раму.
— Нет.
— Почему?
— Потому что тебе надо, чтобы стало нормально. Ты платишь, ты акт по форме оформил, ты штрафы отдал, ты Гену послал — и всё ещё не спится. И ты думаешь, что если я надену кольцо, то отпустит.
— Не в этом дело.
— Немного в этом, — сказала она. — И у меня в шесть утра завоз, а ты в шесть утра совещание. Ты хороший заказчик, Артём. Правда. Я в марте не верила, что ты леса заменишь, а ты заменил.
Он смотрел на её руки, лежавшие на коленях, — в мелких порезах, с известью под ногтями, со старым белым шрамом у большого пальца.
— А если я буду приезжать? — спросил он. — Не как заказчик.
— В пятницу после семи, — сказала она. — Без папки. И в магазин по дороге зайди, у меня в холодильнике одна горчица.
Она спустилась с подоконника, придерживаясь за его плечо, взяла папку и пролистала до последней страницы.
— Аванс когда?
— Как подпишем.
— Подписываю сегодня. Мне до вторника надо трёх человек взять, а без денег меня никто ждать не станет.
Она сунула папку под мышку, подняла ведро и пошла к двери, наступая на правую ногу вбок, вниз, как на что-то неровное.
— Дверь придержи, — сказала она. — Я с ведром.
