— Собирай свои вещи, у Максима жена родит скоро, им жить негде! А ты можешь у подружек пожить, — мать говорила быстро, будто боялась, что я успею вставить хоть слово. Я стояла в прихожей с пакетами из магазина. Из одного торчал багет, по стенке другого медленно ползла капля растаявшего мороженого. На обувнице лежали мои ключи, а рядом — чужая связка с брелоком в виде синего домика. — Чьи это? — спросила я. Мама отвела глаза. — Максим сегодня завёз. Они вечером переедут. Несколько секунд я слышала только гул холодильника. Квартиру я купила три года назад. Не получила в подарок, не отняла при разделе наследства, а купила — после семи лет работы, подработок по выходным и жизни в съёмной комнате с окном на бетонную стену. Мама поселилась у меня прошлой осенью «на пару недель», когда в её доме затеяли ремонт отопления. Ремонт давно закончился, но выставить её я не решалась. — Вечером никто не переедет, — сказала я. — И я никуда не уйду. — Вот всегда ты такая! — мать всплеснула руками. — У тебя две комнаты, ты одна. А у брата семья. Лена на девятом месяце. Неужели тебе племянника не жалко? Я поставила пакеты на пол и сняла пальто. Руки дрожали, но голос почему-то оставался ровным. — Максим знал, что их аренда заканчивается? — Знал. Хозяин решил квартиру продавать. Это неважно. Родные должны помогать. — А почему Максим не позвонил мне сам? Мама поджала губы. Ответ был очевиден: потому что знал, что я не соглашусь. В дверь позвонили в половине седьмого. На площадке стояли Максим, бледная Лена и водитель грузового фургона. Между ними громоздились чемоданы, коробки и разобранная детская кроватка. Максим попытался улыбнуться. — Ну вот, мы быстро. Мама сказала, ты не против. Я посмотрела на Лену. Та держала ладонь на огромном животе и явно не понимала, почему никто не приглашает её войти. — Лена, тебе мама тоже сказала, что я согласилась? — Конечно, — растерянно ответила она. — Она сказала, это была твоя идея. Максим бросил на мать короткий взгляд. Мама шагнула вперёд, но я загородила проход. — Это моя квартира. Я не давала согласия. Сегодня вы сюда не въедете. Лена медленно опустилась на коробку.
У неё задрожали губы, и на мгновение я почувствовала себя чудовищем...
— Заходи, — сказала я Лене. — Только ты.
Она посмотрела на Максима, потом на меня и осторожно, держась за стену, прошла в кухню. Я налила ей воды. Она выпила половину стакана и поставила его на стол так аккуратно, будто боялась разбить чужую посуду.
В прихожей мама уже говорила водителю, куда ставить коробки. Водитель, здоровый мужик в жилетке, стоял и ждал, потому что понимал больше, чем она.
— Мама, отойди, — сказала я. — Максим, зайди.
Брат зашёл, вытер ботинки о коврик дважды, хотя на улице было сухо. Он всегда так делал, когда чувствовал себя не в своём праве.
— Оля, ну ты пойми…
— Ты хозяину квартиры ключи уже отдал?
— Отдал. Сегодня в четыре.
— То есть тебе идти некуда.
— Некуда.
Я стояла и считала. Не деньги, а сколько это будет стоить мне, если я сейчас скажу «нет» до конца. Лена на девятом месяце, вечер, фургон с включённым счётчиком, мамины глаза, в которых уже блестело торжество.
— Три ночи, — сказала я. — Ты, Лена и самое нужное. В большой комнате. Кроватку не собирай, она вам здесь не понадобится. В воскресенье вас тут нет.
— Оля…
— В воскресенье вас тут нет, Максим. Скажи «да» или грузи обратно.
— Да, — сказал он.
Мама тут же ожила:
— Вот и хорошо, вот и умница. Лену на диван, а мы с тобой в маленькой…
— Мама. Договор у меня с Максимом. Не с тобой.
Она замолчала. Это было первый раз за год, когда она замолчала не потому, что закончила говорить.
Они таскали вещи час. Половину коробок водитель увёз в гараж к какому-то Серёге. Кроватка осталась на площадке, накрытая пледом, и соседка с седьмого, выходя с собакой, спросила, не переезжаю ли я. Я сказала, что нет.
Ночью я лежала и слушала свою квартиру. За стеной кто-то ходил, шуршал пакетом, тихо спорил. Скрипнула дверь в туалет. Мама три раза прошла на кухню и три раза открыла холодильник. У меня в двенадцать сработал будильник-напоминание: пятнадцатого платёж по ипотеке, двадцать четыре тысячи. Я лежала с телефоном в руке и думала, что ни один человек в этой квартире, кроме меня, не знает точную дату.
Утром я ушла в салон к девяти. У меня была Ирина Петровна с окрашиванием, потом стрижка, потом мама с двумя мальчишками, которые не хотели садиться в кресло. За смену телефон показал восемь пропущенных: мама — три, тётя Вера — два, Максим — один, неизвестный номер — два. Тётя Вера ещё и написала: «Оля, ты что творишь? Родного брата с беременной женой на улицу?»
Я ответила: «Они у меня. До воскресенья». Она прочитала и больше не писала.
Вечером я поужинала в машине, в старой своей «Логане» с треснутым правым зеркалом, потому что не хотела заходить домой раньше, чем нужно. Потом всё-таки зашла. На моей кухне пахло тушёной капустой, мама кормила Максима, Лена сидела в углу с телефоном.
— Ты где была? — спросила мама. — Мы ждали.
— Я работала.
— Я борщ поставила на завтра. И, кстати, ты неправильно сковородки хранишь, я переложила.
Я села, налила себе чай и открыла на телефоне объявления. Однокомнатные в нашем районе — от тридцати двух. На Титова — двадцать восемь, но третий этаж без лифта. В Северном — двадцать шесть, но это сорок минут до работы Максима.
— Максим, ты сегодня смотрел что-нибудь?
Он отложил ложку.
— Смотрел. Дорого всё. Залог, риелтор, первый месяц — это же сразу почти сто тысяч отдать.
— А зачем куда-то ехать, — сказала мама в кастрюлю. — Живите. Оля одна, ей хоть веселее будет.
— Мама.
— Что «мама»? Я тридцать один год «мама».
В третьем часу ночи меня разбудил Максим. Стоял в трусах и футболке, растерянный, и говорил громче, чем нужно:
— Оль, у неё болит. Схватки, наверное. Я не знаю, что делать.
Скорую вызывать он побоялся, машина у него была во дворе, но руки трясло так, что я забрала ключи и повезла сама. Мама осталась дома, потому что «на нервах, только помешаю».
В приёмном покое роддома Лену забрали, а мы с Максимом просидели на пластиковых стульях сорок минут. Вышли, сказали: ложные, тренировочные, отпускаем, приезжайте, когда будет каждые пять минут.
Обратно ехали в четвёртом часу. Лена сидела впереди, потому что сзади ей было тесно, и вдруг сказала:
— Оля, я правда не знала. Она мне сказала — Оля сама предложила, у неё две комнаты. Я даже тебе спасибо написать хотела и не написала, постеснялась.
— Я знаю.
— И ещё. Ты не думай, что мы совсем нищие. У нас просто машина в кредит. Восемнадцать в месяц. Максим её в марте взял.
Максим на заднем сиденье молчал.
— Мне без машины никак, — сказал он потом. — У меня установка окон, я с инструментом. На такси я бы больше отдал.
— Я не спорила, — сказала я.
— Ты как-то так молчишь, что лучше бы спорила.
В пятницу я взяла полдня и поехала смотреть ту однушку на Титова. Хозяйка, женщина лет шестидесяти в спортивном костюме, показывала комнату и всё время повторяла, что ремонт делала для себя. Обои были нормальные, окна пластиковые, кухня старая, но целая. Третий этаж, лифта нет — с коляской тяжело, зато у подъезда нормальный пандус и рядом детская поликлиника.
— С ребёнком пустите?
— С ребёнком пущу. С собакой не пущу.
Двадцать восемь тысяч, залог двадцать восемь, риелтору четырнадцать. Я посчитала на калькуляторе в телефоне, хотя всё уже посчитала в машине. У меня на кухню было отложено сто сорок. Я два года собирала, потому что моя кухня — это два шкафа и столешница, которую я подпираю бруском.
Вечером я собрала их всех в кухне.
— Квартира есть. Титова, шестнадцать. Двадцать восемь в месяц. Первый взнос семьдесят, я плачу. И второй месяц тоже плачу. Итого девяносто восемь тысяч. Это не в долг, я не хочу потом раз в год спрашивать. Это один раз. Больше я за вашу аренду не платила и платить не буду. Лена, ты слышишь? Я специально при тебе говорю.
— Слышу, — сказала Лена.
Максим потёр лицо.
— Оля, я отдам.
— Не отдашь. У тебя кредит и ребёнок родится. Не надо мне обещать то, чего не будет, я потом злиться начну.
Мама встала со стула так резко, что он проехал по линолеуму.
— То есть ты от родного брата деньгами откупаешься? Лучше бы просто пустила! Что тебе, комнату жалко? Люди в войну по десять человек в бараке…
— Мама, у нас не война.
— У нас хуже! У нас дети друг друга знать не хотят!
— Я его знать хочу. Я его в роддом ночью везла.
— А я тебе не нужна, — сказала она. И вышла в маленькую комнату, где спала весь год, и закрыла дверь.
В субботу утром они переехали. Кроватку с площадки Максим унёс сам, за две ходки. Лена, уходя, обняла меня, коротко и неловко, животом вперёд, и сказала: «Спасибо». Я перевела Максиму деньги ещё в пятницу, и он при мне отдал риелтору наличные, и мне почему-то было важно это увидеть.
Когда фургон уехал, в квартире стало тихо. Мама сидела на кухне и чистила картошку, хотя картошку в этом доме есть было больше некому.
— Мама. Теперь ты.
Нож остановился.
— Что «теперь я»?
— Ремонт отопления у тебя закончился в декабре. Прошло десять месяцев.
— И что, мне на улицу?
— У тебя двухкомнатная в Кировске. Твоя. Никто её у тебя не забирал.
— Там холодно, — сказала она. — Там пусто. Там Валя умерла в феврале, я тебе говорила. Я вечером телевизор включаю на весь звук, чтобы не слышать, как трубы стучат.
Я села напротив. Мне тридцать один год, я знаю свою мать всю жизнь, и я никогда не слышала от неё этих слов раньше. Ни разу. Она умела говорить только про Максима, про соседей и про то, что я неправильно раскладываю сковородки.
— Ты бы сказала.
— А что бы изменилось? Ты бы меня пожалела и всё равно жила своей жизнью. Ты и живёшь. Работа, машина, этот твой Дима, которого я в глаза не видела.
— Ты его не видела, потому что я его сюда не звала. Целый год.
— Из-за меня, что ли?
— Да.
Она положила нож.
— Оля, я Максиму обещала. Отец умер, я осталась с вами двумя, я вам обоим обещала по квартире. Дачу продала — четыреста тысяч, все ему отдала, на свадьбу и на машину. Тебе бы тоже дала, ты не просила.
— Я знаю, что не просила.
— Ну вот. А тебе повезло, ты сама смогла. Значит, у нас в семье одна квартира лишняя. Я так думала. Я вслух не говорила, а думала.
Хуже всего было то, что она сказала это спокойно. Не как злодейка, а как женщина, которая двадцать лет складывала в голове арифметику и считала, что арифметика справедливая.
— Она не лишняя, — сказала я. — Она моя. И ипотека моя, до тридцать четвёртого года.
— Да я поняла уже, — сказала она. — Ты всем всё объяснила, молодец.
И осталась.
Три недели она жила у меня, и это были странные три недели. Она перестала со мной ссориться и начала со мной не разговаривать. Готовила на двоих, но накладывала одну тарелку. Говорила «доброе утро» в сторону окна. Один раз я пришла и увидела, что она перемыла и переставила все мои рабочие флаконы с полки в ванной — краски, оксид, перчатки — в пакет под раковину. «Мешают», — сказала она.
Пятнадцатого числа списался платёж. Двадцать четыре тысячи. Я стояла на кухне с телефоном и смотрела на остаток на счёте, и остаток был такой, что до зарплаты надо было ехать на работу без бензина в запасе.
Дима позвонил в тот же вечер.
— Поехали ко мне на выходные. Что ты там сидишь.
— Я не хочу «к тебе». Я хочу к себе.
— Ну так реши.
— Решаю, — сказала я. И это была правда, только решение шло медленно, как всё, что делаешь не со злости.
Соня родилась четвёртого ноября, в четыре утра, три двести. Максим написал в общий чат в шесть, с фотографией, где виден только чепчик. Мама прочитала, села на табуретку в прихожей в одном халате и заплакала так, как не плакала при мне никогда — коротко, зажав рот ладонью, чтобы я не слышала.
Мы поехали в роддом вместе. Она купила по дороге огромный пакет — мандарины, творожки, компот в пакетах, три пары носков. В машине она держала пакет на коленях и говорила, что у Максима в этом возрасте были такие же волосы.
Через неделю Лену с Соней привезли на Титова. Мама поехала помогать «на пару дней» и осталась на десять. Я приезжала два раза, привозила пелёнки и один раз стригла Максима на его кухне, потому что он оброс и выглядел как человек, который не спал шесть суток. Соня орала, Лена ходила с ней по коридору и качала, у неё под глазами были синяки, и она говорила короткими фразами, как после смены.
— Оля, — сказала она мне в коридоре. — Пусть мама Максима останется. Мне страшно одной. Он в семь уходит, приходит в восемь. Я вчера в душ пойти не смогла.
Тогда я и сказала то, что уже недели две крутила в голове.
Мы сели вечером все вместе, в комнате, где на верёвке через окно сушились ползунки. Максим — на пол, потому что стул был занят стерилизатором.
— Есть вариант, — сказала я. — Мама, ты сдаёшь свою двушку в Кировске. Там сейчас двадцать — двадцать две. Ты живёшь здесь, у Максима и Лены, помогаешь с Соней. Деньги от аренды идут в их аренду. Двадцать восемь минус двадцать — им останется восемь плюс коммуналка. Это они вытянут даже с кредитом.
Все молчали. Потом Максим сказал:
— А если жильцы попадутся плохие?
— Плохие попадутся — найдёте других.
— Мам, ты не обижайся, но… тут одна комната. Мы вчетвером в одной комнате.
— А в двух вы вчетвером у Оли собирались, — сказала мама. — Там как-то помещались.
— Там было бы две.
— Максим, — сказала я. — Ты сейчас торгуешься не со мной.
Он замолчал. И тут стало видно то, что до этого никому не хотелось произносить: он тоже не хотел жить с матерью. Он хотел, чтобы с матерью жила я.
— Я подумаю, — сказала мама.
— Мам, — сказала Лена. — Пожалуйста. Я одна не могу.
Мама смотрела на неё, потом на кроватку, потом на свои руки.
— Двадцать две я не возьму, — сказала она наконец. — За двадцать две у меня в подъезде никто не сдаёт. Возьму двадцать. И я вам не нянька на весь день, у меня давление. И телевизор мне здесь поставьте на кухню, я вечером новости смотрю.
— Поставим, — сказал Максим.
Так и решили. Не за одним разговором, конечно. Ещё две недели мама говорила «я подумаю», потом «а вдруг они мебель испортят», потом позвонила мне и спросила, не могу ли я «съездить с ней, посмотреть на этих людей». Мы съездили. Жильцы оказались парой из Волгодонска, он вахтовик, она в аптеке. Мама три раза спросила про животных и один раз про курение, взяла с них залог и всю дорогу обратно молчала, а на кольце сказала:
— Она мне сразу не понравилась, ногти длинные. Как она полы мыть будет.
— Не твои полы, мама.
— Мои, — сказала она.
Вещи её я перевозила в декабре, в субботу, двумя рейсами. Пальто, зимнее и осеннее, сумки, коробка с посудой, которую она за год привезла ко мне, икона, три пакета лекарств, гладильная доска, которую она купила уже здесь, «потому что твоя кривая». На втором рейсе я выносила её сумку, и она стояла в моей прихожей, застёгнутая уже в пуховике, и оглядывала стены.
— Обои в маленькой я бы поменяла, — сказала она. — Они у тебя выгорели.
— Поменяю.
— И соседям я скажу, что сама уехала. Что внучка родилась и я к внучке.
— Скажи.
Она кивнула. Я думала, будет ещё что-то — упрёк, слёзы, «ты меня выгнала». Ничего не было. Она вышла на площадку и первая нажала кнопку лифта.
На Титова мы занесли вещи, я прикрутила ей полку над кухонным столом, потому что у Максима сверло было не то. Соня спала. Уходя, я слышала, как мама уже говорила Лене, что творожки лучше брать не эти, а другие, и Лена отвечала «хорошо, хорошо» тем голосом, каким отвечают, когда очень хочется спать.
Я приехала домой в девять вечера. Разложила свои краски и оксид назад на полку в ванной. Сняла с балкона зимнюю резину и поняла, что переставлять её надо было месяц назад. Потом позвонила Диме и сказала: приезжай.
Он приехал с курицей и вином, и мы полтора часа возились на кухне, потому что моя старая плита греет только двумя горелками из четырёх. Он резал лук и рассказывал про заказчика, который требовал переделать смету в третий раз, а я слушала и вдруг поняла, что не прислушиваюсь к коридору. Год я слушала коридор.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего. Соль передай.
Курица получилась сухая. Мы ели её всё равно. Потом он поцеловал меня прямо там, у плиты, я успела сказать «подожди, выключи», и он выключил, а я стояла и смеялась, потому что вода в кастрюле продолжала кипеть. В комнате он снял с меня свитер и сказал: «Ты худая стала». Я сказала: «Не начинай». Он и не начал.
Он остался до утра — первый раз в этой квартире. Я проснулась в семь по привычке, лежала и слушала, как он дышит, и как в стояке шумит вода у соседей сверху. Никто не открывал холодильник. Никто не ходил в туалет по три раза. Я встала, дошла до кухни босиком и не стала надевать халат, потому что мне было незачем.
Через месяц с небольшим Максим позвонил в четверг вечером.
— Оль, слушай. Тут такое дело. Жильцы за январь заплатили, а мама половину забрала, у неё зубы. И у Лены декретные ещё не пришли. Нам за февраль не хватает двенадцати.
Я стояла в салоне, у меня после смены болела спина, и я держала в руке щётку, которую не домыла.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»?
— Двенадцати тысяч у меня нет для тебя. У меня пятнадцатого ипотека.
— Оля, я же не насовсем прошу. До марта.
— Нет, Максим.
Он подышал в трубку.
— А что мне делать?
— Я не знаю. Ты можешь взять на выходные подработку, у тебя руки и машина. Можешь поговорить с хозяйкой, она нормальная, у неё сын взрослый, она поймёт про две недели. Могу привезти вам пачку смеси и памперсов в воскресенье и посидеть с Соней часа два, чтобы Лена поспала. Это могу.
— Понял, — сказал он. Не зло, а просто, как человек, который положил трубку и пошёл думать дальше.
Я дописала кассу, выключила свет в кабинете, вышла на улицу и там уже увидела его сообщение: «Ладно. Памперсы четвёртый размер».
Раньше я бы после такого ещё полночи объясняла ему в голове, почему я не могу. Я не стала.
