Чугунная кастрюля с громким звоном ударилась о металлическую спинку кровати всего в нескольких сантиметрах от виска Марины. Лидия Степановна продолжала кричать, требуя, чтобы невестка немедленно поднялась и приготовила еду для её сына.
Свекровь ожидала испуга, слёз и привычных оправданий. Однако Марина даже не вздрогнула. Она медленно повернула голову и спокойным голосом попросила поставить кастрюлю на пол.
Сегодня ей исполнилось тридцать два года. Богдан ещё накануне уехал на дачу и даже не поздравил жену с днём рождения. Его мать уже два года распоряжалась в квартире, унижала невестку и была уверена, что сын в любом споре обязательно встанет на её сторону.
Марина заперлась в ванной и долго смотрела на своё отражение. Когда она вышла, её лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии появилось что-то тревожное. Лидия Степановна запнулась на полуслове и впервые отвела взгляд.
В спальне Марина достала из тумбочки тёмно-зелёную папку. Она внимательно проверила документы, банковские бумаги и несколько важных записей, затем аккуратно переложила всё в сумку. После этого она сделала короткий телефонный звонок и тихо произнесла несколько фраз, от которых свекровь, подслушивавшая в коридоре, заметно побледнела.
К обеду вернулся Богдан. Мать сразу отвела его в сторону и начала что-то торопливо шептать. Мужчина вошёл на кухню уже настороженным, но всё ещё был уверен, что жена сейчас устроит скандал, расплачется и в конце концов простит его.
Марина молча поставила перед ним тарелку, села напротив и положила рядом тёмно-зелёную папку. Свекровь всё ещё улыбалась, уверенная, что сын быстро поставит жену на место.
Но Марина медленно поднялась, положила ладонь на папку и сделала то, после чего всем стало не до смеха…
Она открыла папку, вынула два листа и положила их рядом с тарелкой Богдана. Первым была выписка из ЕГРН, где в графе о собственнике стояла одна фамилия — её. Вторым — договор с агентством, подписанный сегодня в половине одиннадцатого утра, когда Богдан ещё возвращался с дачи, а Лидия Степановна отмывала на балконе банки.
— Показы с понедельника, — сказала Марина. — Ольга Витальевна будет приводить людей после шести. Постарайтесь не мешать.
Богдан посмотрел на бумаги так, как смотрят на квитанцию, в которой не сходится сумма. Взял выписку, повертел, положил обратно.
— Какие показы?
— Квартиры. Этой.
— Ты чего, Марин.
— Я продаю квартиру. Мне тридцать два года, и я больше не хочу здесь жить.
Лидия Степановна отставила чайник и рассмеялась, но смех у неё вышел коротким и не в ту сторону.
— Богдан, ты слышал? Она нас на улицу. Мать твою на улицу.
— У вас есть своя квартира, — сказала Марина. — В Заречье. Вы её сдаёте.
— Я её сдаю, потому что кредит! Который я на его мастерскую взяла! — свекровь ткнула пальцем в сторону сына так, будто он сидел на другом конце города. — Шестьсот тысяч! Я не для себя, я для него!
— Я знаю. Вы мне это говорите с прошлой осени примерно каждый день.
Богдан начал есть. Он всегда так делал, когда разговор шёл не туда: брал вилку и сосредоточенно занимался тарелкой, как будто еда требовала внимания. Марина смотрела, как он гоняет по тарелке картошку, и понимала, что он ждёт, пока всё стихнет само.
— Поговорим вечером, — сказал он наконец. — Ты просто накрутила себя.
— Хорошо, — согласилась Марина. — Поговорим вечером.
Она ушла в спальню, села на кровать и написала матери в Кинешму, что всё в порядке, спасибо за поздравление, вечером позвонит. Из коридора слышался голос Лидии Степановны — она говорила быстро, с обидой, повторяя «два года я тут за всеми», и Богдан отвечал ей коротко и невнятно. В спинке кровати, там, куда пришлась кастрюля, осталась вмятина с облезшей краской. Марина потрогала её пальцем и накрыла подушкой.
Вечером Богдан пришёл в спальню с телефоном в руке, сел на край кровати и долго молчал.
— Ты из-за дня рождения, да? — спросил он. — Я забыл. Ну не забыл, я помнил, просто там Вадик с прицепом, надо было теплицу до дождя. Я тебе куплю чего хочешь.
— Не из-за дня рождения.
— А из-за чего?
— Она бросила в меня кастрюлю. Утром. Промахнулась.
Богдан посмотрел на спинку кровати, на подушку. Потом всё-таки сдвинул её и увидел вмятину. Провёл по ней большим пальцем, как будто проверял, свежая или старая.
— Она сказала, что уронила, — сказал он.
— Ага.
— Марин, ей шестьдесят три. Она давление мерила, у неё сто восемьдесят было утром.
— Богдан.
— Что «Богдан»? Что я должен сделать? Выгнать мать? Она мне на оборудование дала, я ей ещё двести должен, у неё платёж семнадцатого числа каждый месяц.
— Я не говорю выгнать. Я говорю — пусть живёт у себя.
— У неё жильцы! По договору за месяц предупреждать!
— Значит, за месяц, — сказала Марина. — Предупредите.
Он встал, походил от шкафа к окну и обратно.
— А квартиру зачем продавать? Ты назло, что ли? Мы тут кухню делали, я сто девяносто тысяч вложил, у меня чеки есть.
— Я тебе их верну.
Он остановился. Это его задело сильнее всего остального — то, как она это сказала, ровно и сразу, будто заранее посчитала.
— Ты меня совсем за скотину держишь, — сказал он и вышел.
Показы начались в понедельник. Ольга Витальевна приводила людей после работы, звонила заранее, извинялась. Марина освободила два ящика в прихожей от старых зонтов и кроссовок, убрала с балкона банки — Лидия Степановна вечером вернула их на место, все двадцать две, аккуратным строем.
На работе, в проектном бюро, никто ничего не знал, кроме Жени из соседнего кабинета. Марина сидела на сметах по капремонту двух школ, и это было хорошо: цифры не спрашивали, как она себя чувствует. В обед они с Женей ели купленный внизу салат, и Женя, размешивая соус, спрашивала практичное:
— А сколько тебе останется?
— Если по пять восемьсот уйдёт, то на однушку и ремонт. Может, ещё на кухню хватит.
— А он?
— А он не собственник, Женя.
— Я не про это. Он что говорит?
— Что я накрутила себя.
Женя фыркнула и больше не спрашивала.
Первые покупатели были нормальные: Наталья, Сергей и девочка лет шести, которая сразу ушла смотреть, есть ли в комнате место для качелей. Им понравился санузел и то, что дом кирпичный. Они дошли до кухни, и вот там из своей комнаты вышла Лидия Степановна в халате, с полотенцем на плече, и очень вежливо сказала, что она обязана предупредить как человек.
— Сверху пьют, — сообщила она. — Каждую пятницу. И трубы в стояке шестьдесят восьмого года, у нас в мае заливало соседей снизу. Ремонт-то красивый, а под ним что — никто не знает.
— Нас не заливало, — сказала Марина.
— Ой, ну как не заливало, Мариночка. И вообще, вы поймите, — свекровь повернулась к Наталье с той доверительной интонацией, которой в подъезде рассказывают про чужие семьи, — она мужа из дома выставляет, вот и продаёт. Тут такое творится, что я вам не расскажу.
Наталья посмотрела на Марину, потом на девочку, которая уже вернулась из комнаты, и сказала, что они подумают. Больше они не звонили.
Ольга Витальевна на лестнице объясняла, что так бывает, что нужно просто убирать жильцов из квартиры на время показа, а лучше — договориться со всеми по-хорошему.
— По-хорошему не выйдет, — сказала Марина. — Показывайте с двух до четырёх, я буду отпрашиваться. Её в это время не бывает, она к Тамаре ходит.
— А супруг?
— Супруг в мастерской.
Богдан узнал про Наталью и Сергея от матери — в её версии Марина накричала на покупателей и сама всех распугала. Он приехал в десятом часу, пахнущий тормозной жидкостью, и на пороге кухни сказал:
— Ты пугаешь людей и говоришь, что это я не решаю вопросы?
— Твоя мать рассказала им, что я тебя выгоняю и что тут заливало.
— А что, не выгоняешь?
Марина закрыла воду и вытерла руки о полотенце.
— Богдан, вот сейчас ты можешь выбрать. Ты можешь пойти к ней и сказать: мама, ещё раз так — и мы разъезжаемся. Или можешь дальше стоять тут.
— Я стою тут, потому что я домой пришёл, — сказал он. — Я двенадцать часов на ямах. Мне ещё дома суд устраивают.
Он пошёл в комнату, включил телевизор и включил громко. Через минуту к нему туда зашла мать, и они говорили тихо, но Марина слышала интонацию — жалующуюся, длинную, с паузами, в которые он должен был кивать.
Дальше две недели ничего не происходило. Приходили люди — женщина с сыном-студентом, пара из Иванова, мужчина, который сразу спросил, можно ли снести стену. Один раз Ольга Витальевна привела семью, и Лидия Степановна оказалась дома: она не сказала ни слова, просто села в прихожей на табуретку и смотрела. Люди быстро ушли.
Марина съездила посмотреть однушки. Одна была в новом доме на выезде, тридцать восемь метров, окна во двор, ровные стены, но до работы полтора часа с пересадкой. Вторая — старая, в трёх остановках, с кухней в шесть метров и плиткой в ванной, которую хотелось сбить кулаком. Ольга Витальевна сказала, что старая лучше по деньгам и на ремонт останется. Марина стояла на этой чужой кухне, где на подоконнике сохла чужая тряпка, и думала, что впервые за два года ей никто не говорит, куда поставить банки.
Потом Богдан пришёл и предложил договориться.
Он не сразу дошёл до дела: сначала рассказал про клиента, который поставил ему литые диски и обещал привезти брата, потом про то, что надо бы поменять смеситель. И только когда Марина уже стелила себе на диване, сказал:
— В субботу отвезу её.
— Куда?
— Домой. Я жильцам позвонил, они до пятнадцатого выезжают, у них съём заканчивается. Она поживёт, я ей продукты буду возить.
Марина села.
— А кредит?
— Кредит я сам буду платить. Возьму больше смен, у меня Ленька просит подменять. Ну и сдавать не будет — значит, двадцатки не будет, значит, я двадцатку добавлю. Как-нибудь.
Он смотрел в сторону, на шкаф. Марина понимала, что за этими словами стоит целая арифметика, которую он мучил в голове несколько дней, — он вообще всё считал в уме, и всегда правильно, когда речь шла о деньгах.
— Хорошо, — сказала она. — Если она уедет, я снимаю квартиру с продажи.
— Точно?
— Точно.
Он выдохнул, кивнул и ушёл спать в спальню. Марина осталась на диване, но легла уже по-другому — как человек, у которого в субботу что-то решится.
В субботу с утра у Лидии Степановны поднялось давление. Она лежала на своей тахте с полотенцем на лбу, и это не было притворством: Марина видела показания тонометра — сто девяносто на сто. Приехала соседка Тамара, поставила капотен под язык, сидела рядом и говорила, что нельзя пожилого человека дёргать. К вечеру стало легче, свекровь вышла на кухню и налила себе кефира.
— Никуда я не поеду, — сказала она спокойно, без крика. — Мне там одной страшно. Я в декабре в ванной упала, лежала сорок минут, никто не знал. Вам, конечно, всё равно.
— Мне не всё равно, — сказала Марина. — Но и жить так я больше не буду.
— Тебя никто не заставляет. Тебе тридцать два, у тебя детей нет, езжай куда хочешь. Только квартиру не тронь, тут сын мой прописан.
— Он прописан, а квартира моя.
— Вот в этом ты вся, — сказала Лидия Степановна и вылила остаток кефира в раковину. — Всё «моё».
В воскресенье Богдан не сказал про субботу ничего. Он вставал, ел, уезжал в мастерскую, возвращался, чинил дверцу шкафа, которая давно висела. Он делал вид, что разговора не было, и Марина сначала не понимала — забыл он или ждёт, что она сама забудет. Потом сообразила, что он ждёт третьего варианта: что всё как-нибудь устоится и никому не придётся ничего делать.
А в среду ей позвонила мать.
— Марина, ты мне скажи прямо, — сказала мать своим ровным библиотечным голосом. — У тебя кто-то есть?
— Что?
— Мне Лида звонила. Полчаса говорила. Что ты гуляешь, что квартиру продаёшь, чтобы поделить и уйти к какому-то мужчине с работы, что Богдан всё знает и терпит из-за тебя же.
Марина стояла в коридоре бюро, у окна, за которым разгружали бордюрный камень.
— Мам, у меня никого нет.
— Я так и сказала ей. Я говорю: моя дочь так не делает. А она говорит: «Вы её плохо знаете».
Вечером Марина положила телефон на стол перед Богданом и рассказала, как было. Он слушал, не поднимая головы.
— Она моей матери сказала, что я тебе изменяю.
— Ну ты же знаешь маму, — сказал он. — Она сказала не подумав. Не делай из этого трагедию.
— Не делать трагедию.
— Ей плохо, ей шестьдесят три, она напугана, что её из дома гонят. Ты бы на её месте тоже наговорила.
— Я бы не звонила твоей матери в Кинешму.
— Значит, ты у нас святая, — сказал он и пошёл курить на балкон, мимо строя банок.
Марина осталась на кухне и вымыла одну и ту же кружку, наверное, минуты три. Потом достала телефон и написала Ольге Витальевне: «Снижаем до пяти пятисот. Показывайте кому угодно, я согласна на ипотечников».
Покупатель нашёлся через девять дней — Артём, лет сорока, разведённый, с дочкой-подростком, которая должна была через год пойти в колледж рядом. Ему не мешали ни трубы, ни соседи сверху; он два раза приезжал вечером и один раз с матерью, и когда Лидия Степановна начала про стояк, вежливо сказал:
— Спасибо, я сантехнику всё равно менять буду.
Аванс он внёс в пятницу. В тот же день Марина отнесла в суд заявление о разводе — детей нет, спора об имуществе нет, всё уместилось на одном листе. Богдан узнал про аванс от Ольги Витальевны, которая позвонила ему уточнить, когда удобно снять его с регистрации, и приехал домой раньше обычного.
— Ты подписала?
— Предварительный. Сделка двадцать девятого, у него ипотека одобрена.
— А я? Меня куда?
— Ты можешь снять. Или к матери, пока жильцы не заехали.
Он сел на табуретку в прихожей, не разуваясь.
— Я думал, мы разговаривали.
— Мы разговаривали, — сказала Марина. — Ты обещал в субботу.
— У неё было сто девяносто!
— Я знаю. Я сама ей мерила.
— И что, я должен был её в машину и повезти?
— Ты должен был хотя бы позвонить мне вечером и сказать: Марина, не получилось, давай в следующую субботу. Ты просто перестал про это говорить.
Богдан молчал. Потом сказал:
— Я не умею с ней. Ты не понимаешь. Она отцу так же, и он тоже… — он не закончил. — Я думал, ты потерпишь.
— Я терпела два года.
— Ну да, — сказал он. — Терпела.
Из комнаты вышла Лидия Степановна. Она была одета по-уличному, в блузке и с сумкой, как будто собиралась куда-то идти, хотя было девять вечера.
— Богдан, — сказала она, — пусть продаёт. Мы с тобой в Заречье переедем, двушка, тебе до мастерской даже ближе. Найдёшь себе нормальную, с ребёнком.
Богдан посмотрел на мать долго и как-то по-новому, будто впервые заметил, что она разговаривает про его жизнь так же, как про свои банки на балконе.
— Мам, иди в комнату, — сказал он.
— Ты мне не указывай.
— Иди в комнату, — повторил он, и она ушла, громко закрыв дверь.
Он посидел ещё, потом всё-таки снял кроссовки, поставил их ровно и сказал в пол:
— Отменить можешь?
— Могу, — сказала Марина. — Но не буду.
Двадцать девятого июля сделку проводили в банке, в маленьком кабинете с некрашеным подоконником. Артём приехал с женщиной из банка, Марина — с Ольгой Витальевной. Все подписали, деньги ушли на счёт, и Марине выдали распечатку, которую она сложила вчетверо и положила во внутренний карман сумки. Она думала, что будет хоть что-то — жалость, или облегчение, или страх. Ничего не было, только очень хотелось есть, потому что с утра она не завтракала.
Однушку она взяла ту, что в трёх остановках, с плиткой. Ключи получили девятого августа. Съезжали в один день: Марина заказала газель на утро, Богдан — на два часа. Лидия Степановна сама упаковала свои банки, каждую в газету, и уносила их вниз по две, отказавшись от помощи.
Перед тем как всё вывезли, Марина отдала Богдану деньги за кухню. Она сняла их наличными, сто девяносто тысяч, положила на подоконник в пустой комнате и рядом — лист, на котором от руки написала расписку в двух экземплярах.
— Это ещё что? — спросил он.
— Твоё вложение. Подпиши, что получил.
— Ты серьёзно?
— Богдан, подпиши. Я не хочу, чтобы через полгода твоя мать говорила, что я тебя обобрала.
Он взял ручку, повертел, потом подписал оба листа и сунул деньги в задний карман, не считая.
— Могла бы просто отдать, — сказал он. — По-человечески.
— Это и есть по-человечески.
Он оглядел комнату — обои со следами от шкафа, розетка, которую он сам переносил, наклейка от старого счётчика на стене.
— Развод когда?
— Двадцать шестого. В десять утра. Идти не обязательно.
— Я приду, — сказал он.
Через неделю он появился у неё с диваном. Позвонил утром, сказал, что у него на площадке в Заречье стоит нормальный диван, соседи выкидывают, почти новый, и что у неё же спать не на чем. Марина хотела отказаться, но спала она действительно на матрасе на полу, а деньги считала до сентября.
Он привёз диван с Ленькой, и они втащили его на четвёртый этаж, ругаясь на поворотах. Ленька ушёл вниз к машине. Богдан стоял в её прихожей, где ещё пахло свежей затиркой, и не уходил.
— Мать уехала, — сказал он. — Двадцать второго. Живёт у себя, я ей продукты вожу по средам. Кредит сам плачу, взял смены у Леньки.
— Хорошо.
— Я всё сделал, — сказал он. — Как ты хотела.
— Я знаю.
— И что?
Марина посмотрела на диван, который стоял поперёк комнаты и загораживал вход в кухню.
— Ничего, Богдан. Ты сделал это, когда по-другому уже было нельзя.
— То есть если бы в июне — было бы можно?
— Не знаю, — честно сказала она. — Наверное. Сейчас — нет.
Он потёр ладонью щёку, посмотрел на плитку в приоткрытой ванной.
— Плитку тебе сбить надо. Я могу в выходные, с перфоратором.
— Я мастера вызову.
— Мастер тебе за это шесть тысяч возьмёт.
— Возьмёт, — согласилась Марина.
Богдан кивнул и взялся за край дивана.
— Куда его?
— К стене. Вот к этой.
Он развернул диван, придвинул, подбил ногой, чтобы стоял ровно. Потом вышел, и на площадке было слышно, как он спускается — быстро, через ступеньку, как всегда.
Марина закрыла дверь, повернула ключ и пошла на кухню записывать, что ещё нужно купить: сушилку, шторы, лампочку в коридор.
