— Усвоила, — ответила я. Он наконец поднял глаза. — И квартиру вылижи. В гостевой постели новое бельё, купи лилии. Мама должна увидеть, что у нас всё хорошо. Из кожи вон вылези, но встреть её по-королевски. Я кивнула. Спорить не стала, хотя именно этого он, кажется, ждал. Три месяца назад меня сократили из рекламного агентства. Я рассылала резюме, делала тестовые задания, ездила на собеседования, но для Антона всё это было чем-то вроде затянувшегося отпуска. Раз я дома, значит, могу приготовить, убрать, оплатить счета, записать его к врачу и помнить, где лежат запасные батарейки. Поначалу он просил. Потом начал распоряжаться. Вчера бросил рубашку на стул со словами: «Чтобы утром была готова». Сегодня заказал королевский приём. — Антон, — позвала я. — Подтверди бюджет. — Какой ещё бюджет? Я показала список: генеральная уборка, прачечная, кейтеринг, цветы, новое бельё, такси от вокзала. — Ты можешь сделать всё сама. — Могу сделать по-домашнему. Но ты потребовал по-королевски и велел не экономить. Он пробежал глазами по сумме, поморщился и отмахнулся: — Ладно. Плати моей кредиткой. Только не дёргай меня по мелочам. — Напиши сообщением, что согласен. — Лена, не устраивай цирк. — Тогда готовь сам. Он раздражённо взял телефон и подтвердил расходы. Я не стала покупать золотые тарелки и заказывать оркестр. Нашла хорошую клининговую службу. Отдала в прачечную шторы и покрывала. В семейном ресторане заказала утку, судака, пироги, салаты и медовик. Купила плотные шторы в гостевую: Валентина Павловна жаловалась, что после операции плохо спит. Вместо низкого лимузина вызвала просторный минивэн и попросила водителя помочь с чемоданом. В таблице расходов я записала каждый чек. Последней строкой добавила: «Организация приёма — двенадцать часов». Рядом поставила прежнюю рабочую ставку. Эту сумму с карты не списала. В субботу Антон проснулся в одиннадцать. Квартира блестела, стол был накрыт, в вазе стояли лилии. — Ничего себе, — одобрительно протянул он. — Можешь же, когда хочешь. — Могу. Когда работа оплачена. Валентина Павловна вошла усталая, но сразу улыбнулась, увидев сына. Потом заметила стол и остановилась. — Вы ещё кого-то ждёте? — Всё для тебя, мам, — гордо сказал Антон. — Хотел встретить по-королевски. Он произнёс «хотел» так, словно сам двое суток сравнивал меню и гладил шторы. Я промолчала. За обедом свекровь похвалила рыбу и спросила, как мне удалось испечь такой ровный медовик. — Его испекли в ресторане «Мельница». Вилка Антона замерла.
— В каком смысле в ресторане?...
— В прямом. «Мельница» на Верхней, у них есть семейное меню. Утка тоже оттуда. Салаты я делала сама, если это важно.
Валентина Павловна отложила вилку и коротко засмеялась, как будто кашлянула.
— И правильно. Медовик — это три часа возни и вся кухня в крошках. Я последний раз его пекла, когда Антоше десять было. Он его не доел.
Антон посмотрел на мать так, словно она без предупреждения перешла на сторону противника.
До вечера он держался. Показывал матери новые шкафы в коридоре, рассказывал, что на работе его отдел вытянул годовой план, что насосы теперь берут даже из Казахстана. Валентина Павловна кивала и трогала пальцем плотные шторы в гостевой.
— Хорошие. Тяжёлые. У меня дома тюль, светло от фонаря, я в четыре просыпаюсь.
— Это Лена выбирала, — сказала я. — Точнее, я.
Она посмотрела на меня внимательно и ничего не сказала.
Свекровь легла в десять. В половине одиннадцатого Антон закрыл кухонную дверь и заговорил тем ровным голосом, который у него означает, что он в ярости.
— Ты понимаешь, что ты меня дураком выставила?
— Каким образом?
— «Испекли в ресторане». Мать три года не приезжала. Я хотел, чтобы она увидела, что у нас всё нормально.
— Она и увидела. Всё нормально. Мы можем заказать утку.
— Ты специально.
— Она спросила, как мне удалось. Я ответила. Ты предлагаешь врать матери про медовик?
Он налил себе воды, выпил половину, поставил стакан на стол слишком аккуратно.
— Ладно. Сколько там вышло?
Я открыла таблицу на планшете и повернула к нему. Клининг — шесть пятьсот. Прачечная, шторы, покрывала — четыре двести. «Мельница» — двадцать одна тысяча. Лилии — три. Шторы в гостевую — пять четыреста. Минивэн с вокзала — две восемьсот. Итого сорок три двести. Он дошёл до последней строки и остановился.
— «Организация приёма — двенадцать часов». Тридцать тысяч. Это что такое?
— Это моя прежняя ставка. Две пятьсот в час.
— Ты выставила мне счёт за собственный дом.
— Я не списала эти деньги. Просто записала.
— Зачем?
— Чтобы ты видел, из чего состоял этот твой королевский приём. Ты сказал «из кожи вон вылези». Я вылезла. Двенадцать часов: меню, согласование времени доставки, три звонка в прачечную, потому что они теряли квитанцию, поиск клининга с нормальными отзывами, приёмка, разбор пакетов, глажка, сервировка.
— Лена. — Он потёр лицо ладонью. — Ты живёшь на мои деньги.
— Пока да.
— Вот именно что пока. Три месяца уже «пока».
Я вымыла его стакан. Мыла долго, до звона. Потом закрыла воду.
— Тридцать тысяч не бери в голову. Считай, что это мой подарок твоей маме.
Он ушёл в комнату. Через минуту оттуда включился футбольный обзор.
В воскресенье мы с Валентиной Павловной поехали в аптеку. Ей отменили одну дозировку и назначили другую — сто микрограммов вместо семидесяти пяти, — и в нашей ближней аптеке нужного не было. Пошли до торгового центра. Она шла медленно, держалась за мой локоть на льду и извинялась за это каждые двадцать шагов.
Оперировали её шесть недель назад, в Москве, в федеральном центре, куда её отправили из Костромы. Щитовидку убрали. Теперь она приехала на контроль: сдать кровь, попасть к эндокринологу, показаться хирургу. Планировала десять дней.
— Мне бы только по врачам, а так я не помешаю, — сказала она в аптеке. — Я тихая.
— Вы не помешаете.
— Антоша занят очень.
— Занят.
Она поправила шапку.
— Он всегда такой был. Придёт из школы — я его кормлю, он сидит, ждёт. Я в две смены, а прибегу — и вокруг него. Отца-то не было с семи лет. Мне казалось, если он голодный или в мятом, значит, я плохая мать. Ну и вот.
— Ну и вот, — согласилась я.
В понедельник мы вышли в семь двадцать. Кровь натощак, талон на семь сорок, но живая очередь на регистрацию отдельно, и это выяснилось на месте. Просидели до половины десятого. Валентина Павловна побледнела, я купила ей в автомате чай и булку. В одиннадцать позвонил Антон.
— Ты где?
— В центре с твоей мамой. Мы после крови ждём выписку.
— Слушай, посмотри дома, у меня синяя рубашка была, в тонкую полоску. Мне на вторник надо, к десяти совещание с директором.
— Посмотрю вечером.
— Так вечером и погладишь.
Я посмотрела на его мать. Она держала стакан двумя руками.
— Антон, я в очереди.
— Я не понял, я много прошу?
Я не ответила и положила трубку.
Во вторник в обед позвонила Марина. Мы с ней три года просидели в одном кабинете, потом её агентство отделилось. Я делала для них тестовое в декабре — стратегию для сети автосервисов — и с тех пор ничего не слышала.
— Тендер мы взяли, — сказала она. — Нужен аккаунт. Офис на Павелецкой, четыре дня в неделю, пятница удалённая. Девяносто пять на испыталке. Дальше посмотрим. Ты нужна с четверга.
Раньше я бы сказала «дай подумать до вечера». Я сказала:
— Иду.
— Ты даже с мужем не посоветуешься? — засмеялась Марина.
— Посоветуюсь после.
Вечером я поставила перед Антоном щи, которые сварила Валентина Павловна, пока я была в клинике, и сказала, что с четверга работаю.
— Ну наконец-то, — сказал он с полным ртом. — Девяносто пять? Мало.
— Пока да.
Он ел ещё минуты две. Потом положил ложку.
— Стоп. А мать?
— Что мама?
— Ей в среду к эндокринологу. В четырнадцать двадцать. И в пятницу хирург.
— В пятницу я работаю из дома, пятницу возьму. Среда — твоя.
— У меня среда — это склад и два клиента.
— У меня четверг — первый день на новой работе.
Валентина Павловна встала и начала собирать со стола, хотя рука у неё ещё плохо поднималась.
— Да я сама доеду. Мне метро, а там пешком.
— Не доедете, — сказала я. — Там три перехода и корпус во дворе. Я в первый раз двадцать минут искала.
Антон отодвинул стул.
— Возьми отпуск за свой счёт. Две недели. Мать уедет — работай.
— Меня не возьмут на условиях «сначала отпуск».
— Значит, оно того не стоит.
— Стоит.
Он ушёл на балкон курить, чего не делал месяца четыре. Вернулся и сказал, что в среду отвезёт сам, и посмотрел при этом не на меня, а на мать.
Среда у них прошла плохо. Он приехал к клинике на машине, встал в неположенном месте, получил эвакуационное предупреждение, потом они полтора часа сидели в коридоре, потому что врач задержался на консилиуме. Домой Антон вернулся злой на регистратуру, на охранника, на систему и на то, что «там всё сделано, чтобы человек сдох в очереди». Про мать он не сказал ничего, кроме «ну, доза не подошла».
Подробности я услышала от Валентины Павловны. Анализ показал, что доза мала, самочувствие соответствует, врач велел поднять до ста двадцати пяти и пересдать через три недели. То есть остаться до конца месяца.
— Я поеду домой, — сказала она. — В Костроме тоже эндокринолог есть.
— Есть, — сказала я. — Но выписка из этого центра, и наблюдать вас должны здесь, пока не подберут. Оставайтесь.
Вечером я нашла у себя в сумке, во внутреннем кармане на молнии, три тысячи. Сложенные вдвое, аккуратно.
— Валентина Павловна.
— Это за такси и за булку, — сказала она из гостевой, не поворачиваясь. — И за понедельник. Ты со мной полдня просидела.
— Уберите.
— Мне так легче. Возьми, Лена. Мне шестьдесят три года, я не привыкла на чужой шее.
Я взяла. Положила в конверт в ящике с документами.
За ужином в пятницу она сама об этом сказала — просто, между делом, что вот, Лене за такси отдала, а та ещё и чай купила. Антон медленно опустил вилку.
— Ты берёшь у моей матери деньги.
— Беру.
— Ты в своём уме?
— Она предложила. Я взяла.
— Это мать. Не клиент.
— Она спрашивает, — сказала я. — А ты командуешь. Разница есть.
Валентина Павловна попыталась встать и уйти, я её усадила. Антон в этот вечер разговаривал только с ней, и то про Кострому, про соседа, который снова залил ей потолок.
В субботу я повесила на дверцу холодильника лист А4. Расписание на три недели. Понедельник — уборка, дважды в месяц клининг, три тысячи пятьсот. Продукты — по списку, кто в этот день дома. Пятницы — мои, поликлиника, я. Двадцать четвёртое, пересдача крови, семь сорок — вписано красным и пусто. И отдельно: сопровождение из службы помощи, четыре часа две тысячи пятьсот, на те дни, когда не может никто.
— Это что за колхозная стенгазета? — спросил Антон.
— Это чтобы не выяснять по утрам, кто должен помнить про батарейки.
— Ты предлагаешь платить какой-то тётке за то, чтобы она отвезла мою мать к врачу?
— Я предлагаю, чтобы двадцать четвёртого её кто-то отвёз. Варианты: ты, я, тётка. Больше вариантов нет.
— У нас кредит за машину.
— Двадцать три тысячи в месяц, я помню. У тебя двести с премией.
— То есть теперь у нас всё считается.
— Теперь у нас всё считается.
Мы договорились в тот вечер до неприятного: общие расходы — квартира, кредит, продукты — пропорционально, кто сколько зарабатывает; всё остальное каждый сам. Он сказал: «И зарплату свою, значит, будешь себе». Я сказала: да. Он сказал, что это называется не семья, а коммуналка. Я сказала, что четыре месяца это называлось иначе и мне не понравилось.
Первые две недели на работе я приползала в десять вечера. Тендер, восемь согласований, клиент, который правил слоган в переписке по одному слову за раз. Дома было не идеально. Пыль на плинтусах, в раковине его кружки. Валентина Павловна варила суп, я ела в одиннадцать и мыла за собой. Один раз она погладила ту синюю рубашку в полоску, я увидела и попросила больше не гладить. Она пообещала и на следующей неделе погладила снова.
Антон возил её один раз — к хирургу, шов смотреть. Вернулся почти довольный: врач сказал, всё чисто.
Двадцать четвёртого была пятница. Пересдача крови в семь сорок, потом эндокринолог по талону на девять двадцать. Пятница у меня удалённая, и я вписала себя в оба.
В четверг вечером Марина написала, что клиент передвинул защиту на пятницу, десять утра, офис, все живые, включая директора сети.
Я сидела на кухне с телефоном. Потом пошла к Антону.
— Мне надо в офис в десять. Отвези её на девять двадцать, я успею на кровь в семь сорок и уеду.
— В пятницу у меня Химки.
— Химки во сколько?
— В двенадцать.
— Успеваешь.
Он молчал секунд десять.
— Ладно. Разберёмся.
Утром я отвезла Валентину Павловну на кровь, посадила в очереди, дождалась, вывела к скамейке в холле, сказала: «Антон приедет к девяти, вот тут сидите, никуда не уходите». Она кивнула. Я поймала машину и в девять сорок пять была на Павелецкой.
Защита шла с десяти. Телефон лежал в сумке, звук выключен. В одиннадцать двадцать мы вышли из переговорной, клиент жал руки. Я достала телефон: четыре пропущенных от свекрови и одно сообщение от Антона, отправленное в восемь пятьдесят: «Клиент из Химок перенёс на 10, я уже на трассе. Мать сказала, ты её отвезёшь».
Она сказала. Он спросил у неё, а не у меня.
Я позвонила. Она взяла с третьего раза.
— Валентина Павловна, где вы?
— Да я тут, — сказала она бодро. — На Курской.
— Почему на Курской?
— Мне сказали, кольцевая, а я вышла куда-то не туда, там ремонт, стрелки… Я спросила, мне женщина объяснила, я поехала, а вышла вот. Ты не переживай, я сяду обратно.
— Стойте на месте. Я найду.
Нашла у входа в аптеку, на пластиковом стуле, который ей вынес охранник. Она сидела в своём коричневом пальто, с папкой выписок на коленях, и папка была раскрыта — она, видимо, показывала кому-то адрес. На щеке засохла дорожка от слёз, и она сразу начала объяснять, что это от ветра.
Талон был потерян. В регистратуре сказали: ближайшая запись к этому врачу — четвёртого, через десять дней. Кровь сдана, результат будет, врача не будет.
Домой мы приехали в третьем часу. Она легла, не сняв колготок, и попросила не звонить Антону.
Он приехал в девять вечера, с пакетом мандаринов.
— Ну что, были у врача?
— Нет.
— Как нет?
— Она поехала одна. Ты написал мне в восемь пятьдесят. Я в это время сидела на защите с телефоном в сумке.
Он поставил мандарины на стол.
— Я предупредил.
— Ты предупредил не того человека. Ты сказал матери, что её отвезёт кто-то другой, и уехал.
— Мне надо было в Химки! Ты вообще понимаешь, что я один нормально зарабатываю?
— Понимаю.
— И что, теперь я виноват, что она в метро заблудилась? Она взрослая женщина, она в Москве бывала.
— Она бывала в Москве двадцать лет назад.
Валентина Павловна вышла в коридор в халате, с расчёской в руке.
— Не кричите. Антоша, я домой поеду. В воскресенье. Я и билет посмотрела, там есть на утро.
— Мам, ты чего. Тебе двадцать четвёртого… то есть теперь четвёртого.
— В Костроме врачи тоже есть. Не в лесу живу.
Она ушла и стала складывать в сумку свои коробочки с таблетками, тапки, полотенце, которое привезла своё. Складывала громко.
Антон постоял у двери гостевой и вернулся на кухню.
— Поговори с ней.
— Нет.
— Лена, она тебя слушает.
— Это твой разговор.
— Ты специально?
— Я тебе не переводчик. Ты забыл про мать. Иди и разбирайся сам, я не буду тебе это чинить.
Он сел, взял мандарин, покрутил его и положил.
— Я не забыл. Я просто… — Он потёр лоб. — Я не могу с этими коридорами. Там пахнет, там все с папками сидят и ждут. Я туда захожу и сразу думаю, что она умрёт.
Я не стала на это ничего отвечать. Встала и вышла на балкон, потому что если бы я осталась, то сказала бы что-нибудь про то, что коридоры пахнут одинаково для всех.
Они разговаривали часа полтора. Дверь была прикрыта, я слышала отдельные слова: «мама», «да что ты», «я же не мебель», «в две смены». Один раз она сказала громко: «Я тебя таким и сделала, чего теперь». Потом стало тихо, и Антон вышел с её папкой.
В воскресенье она не уехала. Он записал её сам — не через меня, не через регистратуру по телефону, а поехал в центр в понедельник в обед и записал на четвёртое, на восемь сорок, потому что на восемь сорок бывают отказы. Потом взял на этот день полдня. Потом позвонил в службу помощи по номеру с моего листка и спросил, можно ли им заказать сопровождение на всякий случай, если он не успеет из Химок, и сколько это стоит.
Тридцать тысяч он перевёл мне в тот же вечер. Комментарий: «за банкет».
Я смотрела на это уведомление минут пять. Потом вернула перевод обратно и написала: «Не надо. За мать я денег не беру. Записывай её сам».
Он прочитал. Пришёл на кухню, где я правила презентацию.
— То есть тебе теперь и деньги не нужны.
— Мне нужны деньги. Свои. Я их зарабатываю.
— А я, значит, никто.
— Ты человек, который в среду сидел с ней полтора часа в коридоре и никому об этом не сказал. Это больше, чем тридцать тысяч.
Он хмыкнул и остался стоять.
— Рубашку синюю не видела?
— Видела. Она висит в шкафу мятая. Утюг во второй сверху.
Он ушёл. Через десять минут из спальни донёсся звук отпаривателя и негромкое «твою мать».
Четвёртого он отвёз её сам, на такси, потому что машину оставил в сервисе. Дозу подобрали, велели пересдать через два месяца — уже в Костроме, с выпиской. Он взял у врача направление, сфотографировал и отправил мне, хотя я не просила.
Билет ей брали в пятницу вечером, все втроём, за кухонным столом, потому что она не доверяет сайтам и хотела видеть, что за место. Плацкарт она отвергла, купе одобрила, нижнее внизу, у окна.
Перед отъездом она сунула мне в карман куртки ещё две тысячи. Я нашла их в лифте и молча отдала Антону.
— Это что?
— Это мама заплатила мне за четвёртое. Хотя четвёртого её везла не я.
Он посмотрел на деньги, потом на меня, потом убрал их в свой бумажник и ничего не сказал. Ни «спасибо», ни «извини». Я и не ждала.
В воскресенье вечером, когда поезд уже ушёл и в гостевой остались только сложенное бельё и запах её крема, он подошёл к холодильнику. Лист висел там же, весь исчёрканный, с датами до конца месяца. Он взял ручку, зачеркнул старые строки и стал вписывать новые: клининг, продукты, дни. Дошёл до строки «пересдача — апрель, Кострома» и вписал туда своё имя.
Писал он долго, как будто это была смета.
