Он даже не заметил, что в моей руке осталось всего 50 рублей, а на душе произошло то, что уже невозможно было исправить…
Я стояла у входа в больницу Нижнего Новгорода, прижимая к себе пятнадцатидневного сына Матвея, и смотрела, как мой муж Артём усаживает свою мать на переднее сиденье нашего дорогого внедорожника.
Того самого автомобиля, который мой отец подарил нам на свадьбу.
— Не устраивай сцен, Ольга. Ты же не маленькая, — холодно сказал он. — Автобус через десять минут. Мама устала, ей нужно ехать нормально.
Пять дней назад он держал меня за руку в операционной и обещал, что будет рядом всегда.
А теперь оставлял меня после кесарева одну.
Я молча достала телефон и набрала номер, который обещала себе никогда не использовать против собственного мужа.
Номер отца.
Потому что в этот момент я поняла: Артём не просто забыл обо мне.
Он решил, что я больше не имею права голоса в собственной семье…
Отец ответил после второго гудка. На заднем плане визжал гайковёрт.
— Оль? Ты чего, вы же сегодня выписываетесь.
— Уже выписались, — сказала я. — Пап, забери меня, пожалуйста. Я у входа стою.
Он ничего не спросил. Только:
— Стой там. Двадцать минут.
Я села на лавку у крыльца, положила Матвея на колени, поправила уголок. Ветер был сентябрьский, с реки, и я всё поворачивалась спиной, чтобы не дуло ему в лицо. Мимо прошла женщина с шариками, за ней мужик с автолюлькой, он держал её обеими руками, как аквариум. Я смотрела на автолюльку и думала, что наша осталась в багажнике.
Отец приехал через двадцать пять минут на своей «Камри», которой одиннадцать лет и у которой не закрывается до конца задняя дверь, если хлопнуть слабо. Он вышел, забрал у меня сумку, потом посмотрел на свёрток.
— Ну здравствуй, — сказал он Матвею. И мне: — Где он?
— Уехал.
— Куда уехал?
— Домой. Тамару Ивановну повёз. Она обед готовит.
Отец постоял немного, глядя на парковку, и ничего не сказал. Он вообще после маминой смерти стал молчаливым, а раньше говорил много и громко.
В машине я попросила остановиться у «Спара» на Ларина. Сказала, что нужны подгузники, у нас дома третий размер, а надо второй. Отец достал карту, я стояла у кассы рядом с ним и держала Матвея, и это было хуже, чем остановка. У меня в кармане куртки лежала пятидесятирублёвая купюра, сдача с какой-то ерунды ещё до роддома. Больше ничего.
— Тебе на карту скинуть? — спросил отец в машине.
— Не надо.
— Оль.
— Пап, не надо.
Дома пахло щами. Тамара Ивановна вышла в коридор в мамином — то есть в моём — фартуке, всплеснула руками, потянулась к Матвею и первым делом сказала, что мы его перекутали, ребёнок должен дышать. Артём вышел из кухни с полотенцем, вытирая руки.
— Виктор Сергеевич, здрасьте. Проходите, обедать будете?
Отец не разулся. Он стоял на коврике, держал мою сумку и смотрел на Артёма.
— Ты жену с ребёнком на остановке оставил.
— Там автобус каждые десять минут, — сказал Артём спокойно. — И мы не на остановке, мы у больницы. Мама плохо переносит машину сзади, её укачивает.
— Машину я не тебе дарил, — сказал отец. — Я её Ольге дарил.
— Я в курсе, — сказал Артём. — Мне об этом каждый день напоминают.
Отец поставил сумку на пол, погладил меня по плечу — неловко, как чужую, — и ушёл. Лифт долго не приходил, я слышала, как он спускается пешком.
Обед был вкусный. Тамара Ивановна хорошо готовит, этого у неё не отнять, и котлеты она делает с хлебом, размоченным в молоке, как моя бабушка. Артём ел и смотрел в телефон. Потом отложил вилку.
— Больше через мою голову отцу не звони.
— Я звонила не через твою голову. Я звонила, потому что стояла одна с ребёнком.
— Ты стояла у больницы в двух остановках от дома.
— В шести.
— Оля.
Он сказал моё имя так, как говорят «хватит». Тамара Ивановна встала и начала мыть кастрюлю, хотя кастрюля была чистая.
Вечером, когда Матвей наконец уснул, Артём зашёл в комнату и сел на край кровати. Я лежала на боку, потому что на спине шов тянул.
— Я машину продаю, — сказал он.
Я не сразу поняла.
— Какую машину?
— Нашу. «Рафик». Хватит уже. Мне на работе Серёга на корпоративе спросил, сколько тёща доплачивает за бензин. Смешно всем.
— И что ты ему ответил?
— Ничего я не ответил. — Он потёр лицо ладонями. — Продадим, миллион в ипотеку кину, остаток разделим. Матери надо в Нижний перебираться, ей в Дзержинске одной тяжело, там доплата тысяч шестьсот выйдет. И себе возьму что-нибудь простое, «Крету» какую-нибудь.
— Машина оформлена на меня.
— Оль, ну ты сейчас серьёзно? Мы семья вообще-то. Я ипотеку четвёртый год плачу.
— Первый взнос платил мой отец.
— Полтора миллиона, — сказал он. — Я тебе за них уже пять лет должен. Каждый ужин, каждый праздник, каждый раз, когда он на меня так смотрит.
Мы помолчали. Матвей во сне дёрнул рукой и попал себе по щеке.
— Я не подпишу, — сказала я.
Он посмотрел на меня, будто я неудачно пошутила, и вышел.
Утром на моей карте не было денег. Не то чтобы он что-то отключил и объявил об этом — просто карта была допкой к его счёту, и он перевёл лимит в ноль. Я узнала об этом в аптеке, у кассы, с бепантеном в руке. Вернула бепантен, сказала, что забыла кошелёк.
— Артём, у меня карта не работает.
— Скажи, что надо, я куплю.
— Мне надо мазь, прокладки, и Матвею воды детской.
— Скинь список, — сказал он. — Куплю по дороге.
Он купил. Всё купил, ещё и мандарины принёс, хотя я не просила. И положил чек на стол, не специально, а просто положил, но чек лежал там два дня, и я его два дня видела.
Дальше пошла обычная жизнь, из которой потом ничего не помнишь. Ночь делилась на куски по два часа. В шесть Тамара Ивановна вставала и начинала греметь на кухне, потому что «мужику на работу». Днём она брала Матвея и ходила с ним по коридору, напевая что-то без слов, и это было хорошо, это правда было хорошо, я в это время могла помыться. Потом она садилась напротив и говорила, что молока у меня мало, что она Артёма докармливала с двух месяцев и вырос же нормальный. Или что нельзя стирать детское вместе со взрослым. Или что Артём приходит с работы, а в квартире не убрано, а мужчине важно, чтобы дома был порядок, она вот одна его подняла и всегда полы мыла.
— Тамара Ивановна, я после операции.
— Так и я после операции была, — говорила она. — Меня на четвёртый день выписали, и корову доить.
Коровы у них в Дзержинске отродясь не было, но спорить я не стала.
Через неделю позвонила Лена, моя бывшая начальница из стоматологии на Родионова. Спросила про роды, про вес, потом помялась и сказала, что у них администратор ушла и запись висит, и не возьмусь ли я вести звонки и онлайн-запись из дома, часа три в день, пятнадцать тысяч.
— Возьмусь, — сказала я.
— Оль, там правда неудобно, у тебя малой.
— Возьмусь, Лен.
Я оформила пособия через госуслуги, пока Матвей спал на мне в слинге, и в тот же вечер открыла карту в другом банке, на своё имя. Курьер привёз её к подъезду, я спустилась в лифте с пустой коляской, чтобы никто не спрашивал, куда я иду.
Отец перевёл мне сто тысяч в пятницу. Без слов, просто перевод с комментарием «внуку». Я приехала к нему в субботу на такси — впервые вышла с Матвеем дальше двора — и вернула.
— Ты чего, — сказал он. — Оль, ты чего? Я что, чужой?
— Ты не чужой. — Я смотрела, как он держит внука на вытянутых руках, боясь прижать. — Пап, ты пойми. Он женился, а живёт в квартире с твоим взносом и ездит на твоей машине. И ему это каждый день кто-нибудь напоминает. Иногда ты.
— Я один раз сказал.
— Ты один раз сказал в прихожей. А до этого лет пять по одному разу.
Отец положил Матвея на диван, обложил подушками и долго молчал.
— Так он ещё и виноватым получается?
— Он не получается. Он просто злой. А злится на меня, потому что на тебя нельзя.
— И что мне теперь, машину обратно забрать?
— Ничего не надо забирать. Просто не давай мне денег. Я потом сама попрошу, если совсем.
Он не понял. Он до сих пор, наверное, не понял. Но деньги переводить перестал.
В четверг Артём пришёл раньше обычного, с папкой из «Комуса». Положил на стол договор купли-продажи, распечатанный в двух экземплярах, и сказал, что в субботу в одиннадцать в ГИБДД на Гагарина.
— Покупатель нормальный, два восемьсот даёт, наличкой. Я задаток взял, пятьдесят тысяч.
— Ты взял задаток за мою машину.
— За нашу.
— Артём, ты взял у чужого человека деньги за вещь, которая тебе не принадлежит.
— Ты подпишешь, — сказал он. — Потому что это единственное разумное решение. Или ты хочешь, чтобы мы двадцать лет ипотеку тянули, а мать в своей однушке в Дзержинске сидела?
Тамара Ивановна вышла из комнаты с Матвеем на руках. Стояла в дверях и качала его, и молчала, и это молчание было громче любых слов.
— Не подпишу, — сказала я.
Он взял папку и швырнул её в стену. Листы разлетелись по кухне, один упал в собачью миску — собаки у нас нет, миска стоит под цветком, чтобы вода не текла. Матвей проснулся и заорал. Артём постоял, взял сигареты и ушёл на лестницу.
— Оля, — сказала Тамара Ивановна тихо. — Ну зачем ты так. Он же для семьи.
— Тамара Ивановна, он для вас.
— А я тебе кто? — Она даже не обиделась, она удивилась. — Я тебе никто, что ли? Я его одна поднимала, у меня пенсия четырнадцать. Мне что, до смерти в Дзержинске?
Я не ответила. Я забрала у неё сына и ушла в комнату кормить.
В понедельник я позвонила отцу и попросила приехать. Не за деньгами — я попросила его сесть за руль.
Врач сказал, что за руль мне не раньше чем через полтора месяца. Отец приехал в девять утра, я вынесла ему ключи, ПТС, свидетельство и второй комплект. Мы поехали на выкуп на Ларина, я сидела сзади с Матвеем в автолюльке, той самой, которую Артём в тот день увёз в багажнике.
— Ты подумала? — спросил отец на светофоре.
— Три дня думала.
— Он тебе этого не простит.
— Пап, следи за дорогой.
Осмотр занял минут сорок. Молодой парень в поло ходил вокруг с фонариком, тыкал толщиномером в крыло, где я в позапрошлом году притёрлась о столб на Мещере, и в итоге сказал: два миллиона пятьсот пятьдесят. Артём нашёл покупателя за два восемьсот. Я знала это, когда подписывала. Двести пятьдесят тысяч — цена того, чтобы всё закончилось сегодня, а не в субботу в ГИБДД на Гагарина.
Деньги пришли на мой счёт в тот же день. Я положила их на вклад в том банке, где открыла карту, и заказала такси домой, потому что отец предложил довезти, а я хотела ехать одна.
Артём вернулся в семь. Я ждала на кухне.
— Машины нет, — сказала я. — Я её продала. Два пятьсот пятьдесят, деньги у меня на вкладе.
Он снял куртку. Потом надел обратно. Потом снова снял.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Задаток верни завтра, он не мой.
— Ты понимаешь, что ты меня перед человеком...
— Артём. — Я держалась за спинку стула, потому что стоять всё ещё было тяжело. — Слушай условия. Ипотеку платишь ты, как платил. Я в неё не лезу и денег туда не кладу. Эти деньги — мои и Матвея. На переезд твоей маме я их не дам. Хочешь — живём дальше.
— Живём дальше, — повторил он. — Ты меня в известность ставишь.
— А ты меня в известность ставил. Про автобус, про карту, про задаток. Я поняла, как это делается.
Он уехал в Дзержинск в ту же ночь, забрав мать. Собирал её вещи молча, а она плакала и всё оборачивалась на детскую, и в дверях сказала: «Матвейку жалко». И это было честно, ей правда было жалко Матвейку.
Десять дней я жила одна. Днём звонила пациентам между кормлениями, извинялась за детский плач, и Лена присылала смайлики, а одна женщина сказала: «Да ничего, милая, у меня трое». Вечером носила Матвея по коридору с восьми до одиннадцати, потому что колики. На пятый день после прививки у него поднялось до тридцати семи и восьми, и я сидела на полу у кроватки и смотрела на градусник, и мне очень хотелось кому-нибудь позвонить. Я позвонила в детскую неотложку. Приехали через час, посмотрели, сказали — реакция на АКДС, дайте сироп, наблюдайте. Отцу я не сказала ни тогда, ни потом.
Артём вернулся в среду. Открыл дверь своими ключами, поставил сумку и пошёл мыть руки. Потом стоял в дверях детской и смотрел, как сын спит.
— Похудел вроде.
— Он растёт.
Мы сидели на кухне до часа ночи. Он говорил про Серёгу, про корпоратив, про то, как на прошлой работе начальник при всех сказал: «Артём у нас на тёщином джипе», хотя джипа не было и тёщи уже не было тоже. Про то, что мать в Дзержинске поднимается на четвёртый этаж без лифта с сумками и что он обещал ей ещё на её шестидесятилетие.
— Ты хоть раз спросила, каково мне на твоей машине пять лет?
— Не спрашивала, — сказала я. — А ты хоть раз спросил, на что я живу с сентября?
— Я всё покупал.
— Ты всё покупал.
Он понял. Не сразу, не в ту секунду, и вряд ли до конца — но что-то он понял, потому что перестал говорить и просто сидел, ковыряя ногтем клеёнку.
Тамара Ивановна к нам больше не переехала. Осталась в Дзержинске, звонит сыну каждый вечер в девять, со мной разговаривает вежливо и коротко. В ноябре прислала с автобусом пакет: пинетки, две распашонки и банку своего варенья из чёрной смородины. Я позвонила поблагодарить, она сказала: «Носи на здоровье», — и повесила трубку через минуту.
Отец приезжает по субботам. Привозит творог с рынка на Автозаводе, сидит с Матвеем на руках, разговаривает с Артёмом про резину и про ямы на Казанском шоссе. Про машину они оба не вспоминают. Один раз отец при мне сказал: «Ты, Артём, если что, звони, я мастеру скажу, сделают по себестоимости», — и Артём ответил: «Спасибо, Виктор Сергеевич», — и оба смотрели в телевизор.
В декабре Артём пришёл с работы и долго не начинал. Помыл посуду, чего раньше не делал, и повесил полотенце криво.
— Оль. Мне нужен первый взнос. Автокредит без взноса под такой процент — это удавка. Четыреста тысяч. Я за год отдам.
Я думала минут пять. Он ждал и не торопил.
— Дам, — сказала я. — Под расписку.
Он засмеялся. Потом посмотрел на меня и перестал.
— Ты серьёзно.
— Серьёзно.
— Мы муж и жена.
— Поэтому и дам.
Он взял листок из блокнота, где я пишу, во сколько кормила, вырвал чистый, сел и стал писать. Писал медленно, один раз переспросил, как правильно — «обязуюсь» или «обязуюсь вернуть». Потом подвинул листок ко мне.
Внизу, после суммы и слов «обязуюсь вернуть до», было пусто.
— Дату поставь, — сказала я.
Он поднял голову и посмотрел на меня так, будто ещё можно передумать. Я не передумала. Он взял ручку и написал: «до 1 декабря».
