— Положи коробку на место, — прошипела Антонина Сергеевна. Я вздрогнула. Пальцы разжались. Стопка пожелтевших бумаг рухнула на пыльный паркет старой квартиры. — Это что? — мой голос сорвался. — Алименты? Отца Паши? Свекровь шагнула в комнату. Тяжело оперлась на трость. Лицо каменное. Ни тени испуга.
— Я сказала, закрой рот и положи всё в пакет, — отчеканила она. Я опустилась на колени. Руки дрожали. Схватила верхний квиток. Почтовый перевод. Дата: октябрь 2010 года. Сумма: 15 тысяч рублей. Назначение: «Для Павлика на учёбу». Я подняла глаза на Антонину. — Паше тогда было восемнадцать, — прошептала я. — Он поступил в институт. Вы говорили, что тянете его одна. Что отец бросил вас двадцать семь лет назад. Что он умер под забором в девяностых. — А он и умер, — жестко ответила Антонина. — Для нас с Пашей. Я начала судорожно перебирать бумаги. Их были сотни. Почтовые переводы. Банковские выписки. Заботливо подшитые в папки. 1999 год. 2005 год. 2012 год. Деньги шли каждый месяц. На дне жестяной коробки из-под печенья лежало письмо. Новое. Свежий штемпель. Март 2025 года. Прошлый год. Я вскрыла надорванный конверт. «Уважаемая Антонина Сергеевна. Настоящим уведомляем, что Волков Николай Иванович скончался 12 марта 2025 года. Согласно завещанию, половина дома в посёлке Речное переходит вашему сыну, Волкову Павлу Николаевичу...» Воздух застрял в горле. — Он умер в прошлом году? — я смотрела на неё снизу вверх. — Вы скрыли его смерть? Вы скрыли наследство? Свекровь подошла ближе. Кончик её трости больно ударил меня по пальцам. Я отдернула руку. — Не смей лезть в мою семью, Ирочка, — процедила она. — Коля был слабаком. Ушел к другой. Я его вычеркнула. А деньги — это компенсация за мои испорченные годы. Паша — мой сын. Только мой. Если бы он знал, что отец жив, он бы к нему побежал. А кто бы тогда заботился обо мне? Я смотрела на эту женщину и не верила своим ушам. — Вы украли у Павла отца, — выдохнула я. — Он всю жизнь считает себя брошенным. Он ненавидит его. — И правильно делает! — рявкнула Антонина. — Запомни, дрянь. Откроешь рот — я вас разведу. Скажу Пашке, что ты спишь с начальником. Он мне поверит. А не тебе. Дверь комнаты громко захлопнулась.
Вечером мы сидели на нашей кухне. Я помешивала остывший чай. Ложка стучала о край кружки. Звук бил по нервам. Паша зашел на кухню. Веселый. Румяный с мороза. Поставил на стол пакет с продуктами. — Ирка, я матери путёвку взял, — радостно сообщил муж. — В Кисловодск. Сердце подлечит. Две недели санатория. — Сколько? — глухо спросила я. — Сто двадцать тысяч, — отмахнулся Паша. — Заслужила. Она ради меня молодость угробила. Одна тащила. Не то что этот алкаш. Меня передёрнуло. — Паш, — я подняла глаза. — А если бы твой отец не был алкашом? Муж нахмурился. Стянул куртку. Бросил её на стул. — Ты опять? Мы же закрыли тему. — Просто представь, — я вцепилась в кружку обеими руками. — Если бы он помогал? Если бы платил алименты? — Ира, прекрати, — жестко отрезал Павел. — Он бросил нас, когда мне было два года. Мать ночами полы мыла в подъездах. Чтобы мне ботинки зимние купить. А этот урод ни копейки не прислал. Сдох в канаве. И слава богу. Он сел напротив. Взял кусок хлеба. Стал яростно намазывать масло. — Мама святая женщина, — продолжил муж. — Она ни разу слова дурного про него не сказала в детстве. Только потом, когда я вырос, призналась, как ей было тяжело. Как он избивал её. Как пил. Я смотрела на мужа. Святая женщина. Полы мыла в подъездах. А в шкатулке лежало 214 почтовых переводов. Двести четырнадцать. И письма. «Тонечка, купи Павлику велосипед». «Тоня, отправляю на куртку, зима холодная». — Пашка, — тихо сказала я. — Ты уверен, что всё было так? — Ира! — он грохнул ножом по столу. — Ты мою мать не трогай. Она тебе не чета. У нас семья. Поняла? А ты вечно пытаешься её укусить. Я молча встала. Подошла к раковине. Включила воду. Холодная струя ударила по рукам. — Извини, — бросила я через плечо. — Просто спросила. В ту ночь я не спала. Лежала и слушала, как дышит муж. Мой Павел. Добрый. Ответственный. Человек, который выплачивает кредит за квартиру свекрови. Который оплачивает ей частные клиники. Потому что «мать отдала мне всё». А Антонина складировала деньги бывшего мужа на сберегательную книжку. Я видела там баланс. 450 тысяч рублей накопилось к двенадцатому году. Потом она их сняла. Я поняла, что не смогу с этим жить.
Через три дня мы приехали к свекрови. Нужно было забрать остатки вещей перед ремонтом. Паша таскал коробки в машину. Я мыла окна на кухне. Антонина сидела в кресле. Пила кофе. Смотрела на меня с легкой усмешкой. — Молодец, Ирочка, — елейным голосом протянула она. — Три лучше. Там пятно осталось. Я сжала тряпку. Грязная вода потекла по запястью. — Я всё равно ему расскажу, — тихо сказала я, не оборачиваясь. Свекровь рассмеялась. Сухой, царапающий звук. — Кому ты сделаешь лучше, дура? — лениво бросила она. — Павлу? Думаешь, он обрадуется? Он сломается. Вся его жизнь — это гордость за мать и ненависть к отцу. Уберешь одно — рухнет другое. Ты хочешь мужа инвалидом сделать? Я повернулась к ней. — Вы чудовище, — процедила я. — Он умер в прошлом году. Ваш сын даже на могилу не сходил. — И нечего ему там делать! — Антонина стукнула чашкой по блюдцу. — Отец — это тот, кто воспитал. Кто рядом был. А этот только деньги слал из-за чувства вины. Откупался. — Он просил встреч! — я шагнула к ней. — Я читала письма. Он умолял разрешить увидеть сына. — Мало ли что он умолял! — взвизгнула свекровь. — Я его наказала! За то, что ушел. А Пашка — моя собственность. Моя опора. Хлопнула входная дверь. — Девчонки, вы чего кричите? — Паша вошел на кухню. Вытер лоб рукавом футболки. — На весь подъезд слышно. Антонина мгновенно изменилась в лице. Губы задрожали. Глаза наполнились слезами. Она схватилась за грудь. — Паша, — заскулила она. — Павлик... Ира меня выгоняет. Говорит, что я старая обуза. Что я из тебя деньги тяну. Паша замер. Его лицо потемнело. Он перевел взгляд на меня. В глазах закипала ярость. — Ты в своем уме? — муж шагнул ко мне. — Ты что матери наговорила? — Я ничего такого не говорила! — я отступила к подоконнику. — Она врет! — Антонина заплакала навзрыд. — Сыночек, она меня ненавидит! За то, что путевку купил! Говорит, лучше бы я сдохла быстрее! Паша схватил меня за локоть. Пальцы больно впились в кожу. — Извинись перед ней, — прорычал он. — Немедленно. Я посмотрела в глаза мужа. Слепая ярость. Готовность растерзать любую за свою мать. Потом посмотрела на свекровь. Она ухмылялась сквозь фальшивые слезы. — Нет, — твердо сказала я. — Я не буду извиняться перед воровкой. Паша отшатнулся. Отпустил мою руку. — Собирай вещи, — тихо сказал он. — Иди домой. Мы поговорим вечером. Я сняла резиновые перчатки и бросила их в ведро.
Прошла неделя. Мы почти не разговаривали. Паша жил в другой комнате. Он отменил наш поход в ресторан на годовщину. Все деньги уходили на ремонт квартиры Антонины. В субботу свекровь позвала нас на ужин. Праздновать завершение черновых работ. Я долго думала, идти или нет. Но потом достала из сумки ту самую жестяную коробку из-под печенья. Я забрала её в тот день, когда мы ругались. Незаметно сунула в свой рюкзак. Я надела лучшее платье. Сделала макияж. Я шла на войну. Мы сидели за столом в нашей гостиной. Свекровь приехала к нам. Паша открыл бутылку хорошего вина. Разлил по бокалам. — За тебя, мам, — он поднял тост. — За то, что ты всё выдержала. Никто нам не помогал. Ни копейки ни от кого не видели. Но ты вырастила из меня человека. Антонина промокнула глаза салфеткой. Вздохнула. — Спасибо, сынок, — елейно протянула она. — Лишь бы у вас с Ирочкой всё было хорошо. А то она последнее время нервная. Она стрельнула в меня холодным взглядом. Я молча поставила свой бокал на стол. Полезла под стул. Достала рюкзак. — Знаешь, Паша, — громко сказала я. — Твоя мама права. Нам никто не помогал. Кроме Николая Ивановича. Воздух в комнате стал вязким. — Кого? — муж нахмурился. — Твоего отца, — я поставила коробку на скатерть прямо между тарелками с салатом. Антонина побледнела. Она дернулась вперед, пытаясь схватить жестянку. — Ира, не смей! — завизжала она. — Паша, это подделка! Она хочет нас рассорить! Я перехватила её руку. Жестко. Сильно. Оттолкнула. — Открой, Паш, — я сдвинула коробку к мужу. Павел смотрел то на мать, то на меня. Его руки дрожали. Он медленно снял крышку. Сверху лежал пухлый конверт. Муж достал бумаги. Первая пачка переводов. Вторая. Выписки со счета. — Что это? — голос мужа стал тонким. Неестественным. — Алименты, — ровным тоном ответила я. — Двести четырнадцать штук. Твой мертвый подзаборный отец отправлял их каждый месяц. До твоего двадцатилетия. Павел перебирал пожелтевшие листки. Глаза бегали по строчкам. 15 000 рублей. 20 000 рублей. «На лечение». «На отдых». — Мам? — он поднял на неё стеклянные глаза. — Это что? Антонина Сергеевна вжалась в стул. Лицо покрылось красными пятнами. — Это... это жалкие подачки! — выплюнула она. — Он мне нервы трепал! Я имела право на эти деньги! — Ты говорила, он умер в девяносто восьмом, — шепотом произнес Павел. Я достала из коробки то самое письмо от нотариуса. Положила перед мужем.
— Он умер в марте прошлого года, Паш, — сказала я. — В мае ты возил маму в Сочи. А твой отец только сорок дней как лежал в земле. Он оставил тебе половину дома. Паша читал письмо. Его губы беззвучно шевелились. «...согласно завещанию... сыну Волкову Павлу...» Тишина звенела в ушах. Потом Паша страшно закричал. Он смел коробку со стола. Квитанции разлетелись по всей кухне. Белый снег из лжи и предательства. — Ты врала мне! — муж вскочил. Стул с грохотом отлетел к стене. — Я ненавидел его всю жизнь! Я плюнуть на его могилу хотел! А ты на его деньги шубы покупала! — Я тебя растила! — закричала Антонина, тоже вскакивая. — Он шлюху нашел! А я должна была ему сына давать? Нет! Ты мой! Мой сын! — Я из-за тебя отца не знал! — Паша схватился за голову. Он плакал. Впервые за десять лет брака я видела, как мой муж плачет. Скупые, злые слезы катились по щекам. — Он же жив был... Он где-то рядом ходил... Антонина поняла, что проигрывает. Она схватилась за сердце. Захрипела. Осела на пол. — Паша... — простонала она. — Плохо мне... Умираю... Муж дернулся к ней. Инстинкт. Многолетняя дрессировка сработала мгновенно. — Скорую! — крикнул он мне. — Ира, звони в скорую! Довела! Я стояла и смотрела на эту жалкую сцену. — Не буду, — холодно сказала я. — Что? — Паша замер над матерью. — Она не больна. Она симулянтка. Звони сам. Паша дрожащими руками достал телефон. Стал набирать номер. Антонина лежала на паркете и одним глазом следила за мной. На её губах промелькнула едва заметная победная ухмылка. Она знала: сейчас приедут врачи, сделают укол, и Паша снова будет вокруг неё прыгать. Чувство вины всё перекроет. В этот момент я приняла решение.
Пока Паша диктовал адрес диспетчеру, я пошла в прихожую. Открыла шкаф. Достала пальто Антонины. Её сумку. Её зимние сапоги. Я бросила всё это в коридор перед входной дверью. Потом вернулась на кухню. Паша стоял на коленях рядом с матерью.
— Одевай её, — сказала я ровным голосом.
— Ира, ты сдурела? — заорал муж.
— Скорая приедет, посмотрит и уедет. А ночевать она у нас не будет.
Антонина Сергеевна перестала хрипеть. Приподнялась на локте. Посмотрела на меня уже без всякой игры — цепко, зло, трезво.
— Вот ты какая, — сказала она. — Я так и знала.
Скорая приехала через сорок минут. Фельдшер, женщина лет пятидесяти, в мокрых от снега бахилах, села рядом на корточки, накачала манжету.
— Сто пятьдесят на девяносто. Пульс восемьдесят два. Бабушка, вы сегодня таблетки пили?
— Не пила, — прошептала Антонина. — Мне сердце жмёт. Вот тут.
Фельдшер послушала. Сняла кардиограмму прямо на полу, разложив провода среди рассыпанных квитанций. Одна квитанция прилипла к её сумке, она сняла её двумя пальцами и положила на стол.
— Кардиограмма нормальная для вашего возраста. Инфаркта нет. Давление на нервах. Скандалили?
Никто не ответил.
— Ясно, — сказала фельдшер. — Каптоприл под язык, полтаблетки. Завтра к участковому. Госпитализация не нужна.
— Как не нужна? — Паша встал. — Ей плохо.
— Молодой человек, у меня за смену четырнадцать вызовов, из них девять таких. Не нужна ей больница. Ей покой нужен. И вам всем.
Они уехали. Паша стоял в прихожей и смотрел на брошенное мной пальто матери. Потом молча поднял его, отряхнул, подал ей.
— Поедем, мам. Я тебя отвезу.
— Ты меня выгоняешь? — Антонина смотрела на него снизу вверх, и голос у неё дрожал уже по-настоящему.
— Я тебя отвезу домой.
— У меня там ремонт! Пыль! Плитка не доложена!
— Значит, поспишь в пыли, — сказал Паша.
Он одел её, как одевают ребёнка, — придерживая рукав, застёгивая верхнюю пуговицу. Довёл до лифта. Вернулся под утро, в шесть.
Я не спала. Сидела на кухне и складывала квитанции обратно в жестянку. Некоторые порвались, когда он смёл их со стола. Я разглаживала их ладонью на скатерти.
Паша сел напротив в куртке. От него пахло морозом и подъездом.
— Давно ты про это знаешь? — спросил он.
— Двенадцать дней.
— Двенадцать дней, — повторил он. — И ты сидела с этим. Ты со мной ужинала, спала рядом. И молчала.
— Я пыталась. Помнишь, я спросила: а если бы он платил? Ты мне сказал не трогать твою мать.
— Ты спросила, — он усмехнулся так, что мне стало нехорошо. — Ты знала точно и спросила «а если бы». Ты меня проверяла.
Я не стала спорить. Он был прав, и мне нечего было ответить.
— И ты выбрала момент. За столом. С вином. Когда я тост говорил. — Он поднял на меня глаза, красные, воспалённые. — Ты могла в машине. Могла утром. Могла положить эту коробку мне на подушку. А ты дождалась, пока я подниму бокал за мать.
— Я неделю ходила виноватой, — сказала я. — Я мыла ей окна, а она мне говорила, что я плохо три. А потом ты схватил меня за руку и потребовал извиниться. У меня четыре синяка было, Паш. Я их тональным кремом замазывала.
Он опустил голову. Долго молчал.
— Покажи.
— Уже прошли.
— Покажи, — повторил он.
Я закатала рукав халата. Кожа была чистая. Он всё равно смотрел на неё минуты полторы.
— Я не хотел, — сказал он наконец.
— Я знаю.
— Она мне сегодня в машине сказала, что он бил её. Что она меня спасала.
— А ты?
— А я спросил, чем он её бил из Мурманска, если он с девяносто девятого жил в Речном.
Он снял наконец куртку. Бросил на стул, как всегда бросал.
— Ир, ты понимаешь, что ты сделала? Ты не мать разоблачила. Ты у меня всю жизнь отменила. Я тридцать лет каждое первое сентября думал: вот другим отцы портфели носят, а мой — сволочь. Я в армии думал. Я на свадьбе нашей думал: хорошо, что его нет, он бы напился и подрался. Мне теперь всё это куда девать?
— Не знаю, — честно сказала я.
Он кивнул. Достал из кармана телефон, сфотографировал письмо нотариуса — и почему-то ещё три квитанции, наугад.
— Кузнецова Л. В., райцентр, — прочитал он с бланка. — Позвоню в понедельник.
В понедельник он позвонил. Нотариус Кузнецова оказалась живой, работающей и разговорчивой. Она подняла дело и сказала то, чего мы оба не ожидали: срок принятия наследства истёк двенадцатого сентября прошлого года. Заявление от Волкова Павла Николаевича не поступало. Уведомление отправлялось по единственному известному адресу — тому самому, где Антонина Сергеевна прожила сорок лет. Вручено лично, под роспись.
— Она расписалась, — сказал Паша, положив трубку. Он сидел на подоконнике в носках, зимой, на сквозняке. — Она сходила на почту, расписалась и принесла его домой. И положила в коробку с печеньем.
— Что теперь?
— Кузнецова говорит, можно через суд восстановить. Если докажу, что не знал. Полгода с момента, как узнал.
— Тебе нужен этот дом?
Он посмотрел на меня как на дуру.
— Мне нужно, чтобы там было написано моё имя. Волков Павел Николаевич. Чтобы это где-то было записано.
В четверг Антонина уехала в Кисловодск. Путёвка была невозвратная, сто двадцать тысяч, Паша купил её месяц назад. Он отвёз мать на вокзал, донёс чемодан до вагона и не стал дожидаться отправления. Она звонила из санатория каждый день. Голосовыми, длинными, по три минуты. Сначала про то, что кормят гадостью и в номере холодно. Потом про то, что у неё был приступ ночью, а никто не подошёл. Потом про то, что я ведьма и что она это всегда знала.
Он не отвечал. Но и не удалял.
В субботу мы поехали в Речное. Двести с лишним километров, из них последние тридцать — по разбитой дороге вдоль замёрзшей реки. Посёлок оказался не деревней, а бывшим рабочим посёлком при кирпичном заводе: пятиэтажки, котельная, и на окраине — частный сектор.
Дом стоял третьим от края. Деревянный, обшитый сайдингом, с высоким крыльцом. Во дворе стояла «Нива» без колёс на кирпичах и лежала под снегом какая-то техника.
Открыла женщина лет шестидесяти, полная, в вязаной кофте. Посмотрела на Пашу и сразу всё поняла — я видела, как у неё дёрнулось лицо.
— Господи, — сказала она. — Как похож.
Её звали Нина Аркадьевна. Второй женой Николая Ивановича она стала в двухтысячном, прожили двадцать пять лет. Из комнаты вышла девушка в спортивных штанах и с полотенцем на голове — Света, двадцать три года, сводная сестра, которую Паша увидел впервые в жизни.
Нас посадили за стол. Нина Аркадьевна металась от холодильника к плите и говорила без остановки, потому что молчать было страшнее.
— Он ведь ездил к вам. Каждый год ездил, в мае. Возьмёт отгулы и едет. Вернётся — три дня молчит, потом отойдёт.
— Куда ездил? — тихо спросил Паша.
— В город. Он у школы твоей стоял. Потом у института.
Она вышла и принесла обувную коробку. Не жестянку — обувную, из-под ботинок «Юничел». В ней были фотографии.
Мальчик в синей куртке идёт с портфелем, снято издалека, спина. Тот же мальчик у ларька с мороженым, уже крупнее, но нерезко. Подросток в спортивной форме на школьном дворе. Молодой человек в куртке с меховым воротником выходит из дверей института, смеётся, рядом кто-то в шапке.
— Это девяносто девятый, — сказала Нина Аркадьевна, перебирая. — Это две тысячи четвёртый, он тогда с новым фотоаппаратом ездил, плёночный, «Зенит». А это уже одиннадцатый, тут ты студент.
Паша разложил фотографии на клеёнке. Он трогал их пальцами, как трогают то, что может исчезнуть.
— Почему он не подошёл?
Нина Аркадьевна села. Сложила руки на животе.
— Подходил один раз. Тебе лет девять было. Она его увидела из окна, выбежала и при всём дворе кричала, что он педофил и что она милицию вызовет. Соседи вышли. Он потом полгода пил. Второй раз не пошёл.
— А писать? Позвонить?
— Он писал, Паша. Писал на её адрес, другого не было. Она возвращала. Знаешь, как? Не выбрасывала, а надписывала на конверте «адресат не проживает» и обратно на почту. Он эти конверты хранил. Вон, в нижней стопке, синей резинкой перетянуты.
Света всё это время стояла у косяка, скрестив руки. Заговорила первый раз, и голос у неё был неприятный, ломкий.
— А вы где были в марте? — спросила она у Паши.
— Свет, — сказала мать.
— Нет, я спрошу. Он полгода умирал. Онкология, четвёртая стадия. Мы его на себе в туалет носили. Я работу бросила. И он всё это время просил: найдите Пашу. Найдите Пашу. Я нашла тебя, между прочим. В интернете. Я тебе написала.
Паша поднял голову.
— Куда написала?
— В соцсеть. В прошлом феврале. У тебя там фотка с рыбалки.
Он молча достал телефон. Долго тыкал пальцем в экран. Потом развернул к ней.
— Вот. «Запросы». Их сто восемьдесят четыре штуки, я их никогда не открываю.
Света посмотрела на своё сообщение годичной давности: «Здравствуйте, Павел. Меня зовут Света Волкова. Это очень важно, ответьте пожалуйста».
Она отвернулась к окну и заплакала — зло, глотая.
Мы просидели там до темноты. Ночевать не остались, хотя нас звали. Нина Аркадьевна на прощание сказала то, что должна была сказать, и это было честно:
— Паш. Я не против тебя. Но я в этом доме двадцать пять лет. Мы его вдвоём поднимали, крышу вдвоём крыли. Половину он тебе отписал, я его не отговаривала. Только когда полгода прошло и ты не объявился, нотариус сказала — оформляйте на себя. Мы и оформили. Со Светкой пополам.
— Я подам в суд, — сказал Паша. — Не на вас. На срок.
— Подавай, — устало ответила она. — Я мешать не буду. Я, если честно, всю жизнь ждала, что ты приедешь.
Мать вернулась из Кисловодска загорелая и помолодевшая. Дома её ждал недоделанный ремонт: Паша рассчитал бригаду, плитка так и стояла в коридоре нераспакованная.
Через два дня началось.
Первой позвонила тётя Люда, сестра Антонины, с которой мы не общались лет пять.
— Ирина, ты вообще человек? Женщину семидесяти двух лет, больную, на улицу зимой! Она мне всё рассказала!
— Что она рассказала?
— Что ты какие-то бумажки подделала, чтобы Пашку с матерью рассорить! Чтобы квартиру её оттяпать!
Я не стала объяснять. Я просто сфотографировала три квитанции — октябрь две тысячи десятого, ноябрь, декабрь — и отправила ей. Потом ещё десять. Потом уведомление нотариуса с росписью Антонины в получении.
Тётя Люда перезвонила через час. Голос был другой.
— Ир... А их правда двести с лишним?
— Двести четырнадцать.
— Она мне в девяносто пятом плакалась, что ей ребёнку молоко не на что купить, — медленно сказала тётя Люда. — Я ей тогда пятьсот тысяч дала. Старыми. У меня Костик тогда только родился.
Больше она не звонила.
Заседание назначили на конец марта. Районный суд в райцентре, зал на десять человек, батарея под окном шпарит так, что судья держит форточку открытой.
Нина Аркадьевна и Света приехали как ответчики и сразу написали, что иск признают. Судья спросила, понимают ли они последствия. Понимают.
Дело должно было закончиться за двадцать минут.
И тогда встала Антонина Сергеевна.
Она приехала сама. Никто её не звал, никто не вызывал. Она сидела в заднем ряду в своём хорошем пальто, с тростью, и я до последнего думала, что она пришла смотреть.
— Ваша честь, я мать истца. Я хочу дать пояснения.
Судья, женщина с усталым лицом, разрешила.
Антонина вышла к трибуне. Поставила трость. Оперлась на неё двумя руками.
— Мой сын знал, — сказала она. — Я показала ему это письмо в апреле прошлого года. Он прочитал и сказал: «Не поеду. Мне от него ничего не надо». Я его отговаривала, я говорила: съезди, он тебе отец. Он отказался. А теперь его жена узнала про дом, и он передумал. Он вам врёт.
В зале стало тихо. Секретарь перестала печатать.
Я смотрела не на неё. Я смотрела на Пашу. Он стоял вполоборота, и у него шея пошла красными пятнами, от воротника вверх.
— Свидетель предупреждается об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, — сказала судья и придвинула бланк. — Распишитесь.
Антонина расписалась. Не дрогнув.
— Скажите, — судья листала дело, — уведомление нотариуса от восемнадцатого марта вы получали лично?
— Получала.
— Почему нотариус направил его вам, а не наследнику?
— Потому что адреса его не знали. Дали мой.
— Вы сообщили сыну?
— Сообщила.
— Каким образом?
— Показала письмо.
— Где?
— У себя дома. На кухне.
— В апреле?
— В апреле.
Судья подняла глаза.
— В материалах дела справка о том, что с двадцать девятого марта по одиннадцатое мая прошлого года в вашей квартире проводились ремонтные работы, кухня была демонтирована. Договор с бригадой представлен истцом. Там же ваша подпись в акте.
Антонина моргнула.
— Значит, в комнате.
— Значит, в комнате, — повторила судья и записала.
Дальше был вопрос, после которого всё кончилось.
— Антонина Сергеевна, у вас с сыном спор о наследстве? Вы претендуете на долю?
— Нет.
— Тогда какой у вас интерес в исходе дела?
Она открыла рот. Закрыла. Взялась за трость покрепче.
— Я не хочу, чтобы он брал у него хоть копейку, — сказала она наконец, и голос у неё сорвался, стал высоким, дворовым. — Он его бросил! Он от нас ушёл! Я его двадцать семь лет не пускала и не пущу! Пусть подавится своим домом, я Пашку сама вырастила, сама!
— Сядьте, пожалуйста, — сказала судья.
Срок восстановили. Свидетельства признали недействительными в части. Ещё через месяц Паша получил бумагу, в которой было написано его имя и слова «одна вторая доли в праве».
Из суда мы шли втроём — я, Паша и Света. Антонина ушла первой, к автобусу, никого не дожидаясь. Паша смотрел ей вслед, пока она не завернула за угол.
— Мам, ты варежки забыла, — крикнула Света своей матери, и Паша вздрогнул от этого обычного слова.
Летом решили так, как и должно было решиться: делить дом было нечего и незачем. Нина Аркадьевна выкупила Пашину долю. Оценщик насчитал восемьсот сорок тысяч за половину; она честно сказала, что таких денег у неё нет, есть четыреста и ещё сто в сентябре, когда Света получит расчёт. Паша согласился на четыреста и рассрочку без процентов, без нотариуса и без расписки. Расписку Нина Аркадьевна написала сама, от руки, и всучила ему в карман куртки.
Деньги ушли в банк. Тем же летом Паша досрочно закрыл кредит — тот самый, потребительский, шестьсот тысяч, который он брал два года назад на квартиру матери и который висел на его имени ещё на четыре года вперёд. Он вышел из отделения со справкой о полном погашении, посмотрел на неё и сунул в бардачок.
Я ничего не сказала. Мне было что сказать, но я промолчала, и это, наверное, единственное, что я сделала правильно за весь тот год.
Помогать матери деньгами он перестал в мае. Не объявлял об этом, не звонил, не выяснял — просто перестал переводить. Она держалась четыре месяца. В сентябре подала на него в суд.
Иск назывался «о взыскании алиментов на содержание нетрудоспособного родителя». Она приложила справку о пенсии — двадцать одна тысяча четыреста, чеки из аптеки, квитанции за коммуналку и заключение о том, что ей рекомендовано санаторно-курортное лечение.
Паша прочитал повестку в подъезде, у почтовых ящиков, и засмеялся. Смех был нехороший, но короткий.
— Алименты, — сказал он. — Ир. Она подала на алименты.
Юриста он нанимать не стал. Пришёл на заседание один, в рубашке, с папкой. Иск не оспаривал. Судья спросила, признаёт ли он требования. Он сказал: признаю частично, по закону сколько положено, столько и буду платить.
Присудили три тысячи восемьсот в месяц с индексацией.
Она хотела десять.
Он настроил автоплатёж на двадцать пятое число. Первый раз ошибся в поле «назначение», написал «Для мамы», потом стёр и оставил пустым.
Звонит она примерно раз в два месяца. Иногда он берёт трубку. Разговоры длятся минуты по три, про давление и про соседку сверху. Про отца, про суд и про коробку из-под печенья не говорят никогда — ни он, ни она. Один раз она сказала: «Приехал бы, у меня кран течёт». Он приехал, поменял прокладку, отказался от чая и уехал.
В Речное мы теперь ездим. Не часто, раза три за лето. Света вышла замуж в мае, Паша был на свадьбе, сидел со стороны невесты и весь вечер отбивался от вопросов, кем он ей приходится.
Фотографии Нина Аркадьевна отдала все. Они лежат у нас в шкафу, в той же обувной коробке. Паша достал оттуда одну — ту, где мальчик в синей куртке идёт со школы спиной к объективу, — и вставил в рамку. Рамку поставил не в комнате, а в коридоре, на полке с ключами, где её видно только тем, кто уходит.
В августе он позвонил Нине Аркадьевне и спросил, как там крыша над верандой, — в прошлый раз она жаловалась, что течёт по стыку.
— Да как, — сказала она. — Течёт.
На обратном пути из магазина он свернул в строительный и минут двадцать стоял у стеллажа с кровельными саморезами, пересчитывая в уме квадратные метры и прикидывая, брать сразу упаковку в тысячу штук или хватит пятисот.
