— А сейчас тост скажет... эмм... ну, в общем, сестра нашей мамы, — запнулся в микрофон тридцатилетний Антон. Он забыл моё имя. Здоровый лоб, которому я вытирала носы и оплачивала институт. Я сидела за дальним столиком возле кухни. Гости звонко чокались хрустальными бокалами. В тридцать два года Леночка была ведущим архитектором. С большими амбициями, женихом и планами на переезд. А потом авария забрала сестру. У меня на руках остались двое пацанов и племянница Машка. Жених испарился ровно через месяц. Карьера закончилась на заявлении по собственному желанию. Я стала просто «тетей».
Восемнадцать лет подряд Елена Васильевна не ездила на море. На моем счету сгорело ровно 1 200 000 рублей личных накоплений. Всё ушло на брекеты, зимние пуховики, репетиторов по физике и логопедов. Я спала на продавленном кресле-кровати на кухне. Детям я отдала три комнаты нашей с сестрой квартиры. — Тетя, вы передайте хлеб, — бросила новоиспеченная невестка Антона, даже не повернув ко мне головы. Безымянная функция. Удобная круглосуточная прислуга. Я посмотрела на свою тарелку с остывшим жульеном. В сумочке лежала синяя папка. Внутри — ключи от той самой трешки и подписанная дарственная. Мой свадебный подарок Антону. Ленка же обойдется. Переедет на старую дачу под Можайском, ей много не надо. — Ну, скажи что-нибудь, раз встала, — недовольно протянула Маша, не отрываясь от экрана смартфона. — Только коротко. Я посмотрела на троих взрослых, красивых, совершенно чужих мне людей. — Будьте здоровы, — я аккуратно положила тканевую салфетку на стол. Руки нащупали плотную бумагу в сумке. Я с силой надорвала картон прямо внутри. Раз, другой. Мелкие клочки осыпались на дно сумки. — Ты куда пошла? — возмутился Денис, перегораживая проход между столами. — Сейчас счет принесут за напитки, ты же обещала закрыть банкет. — Я иду домой, Денис. — В смысле домой? А оплата? А ключи от квартиры? Антон с Алиной завтра вещи завозят! — Квартиру я сдаю квартирантам, а банкет оплачиваете сами. Маша наконец-то подняла глаза от телефона.
Антон медленно опустил бокал на скатерть.
— Тёть Лен, ты чего? — сказал он.
Имя нашлось за две секунды. Как только речь зашла про ключи.
— Ничего. Всё как обычно. Просто теперь без меня.
Ко мне уже шёл администратор с папкой, тем же самым жестом, каким официанты носят десерт. Молодой, в жилетке, с извиняющейся улыбкой.
— Простите, вы у нас плательщик? Тут по алкоголю вышло сверх депозита. Двести четырнадцать тысяч всего, минус предоплата — девяносто шесть.
— Я гость, — сказала я. — Плательщик — вон тот, в галстуке. Он сегодня женился.
Администратор посмотрел на Антона. Антон посмотрел на Алину. Алина посмотрела на меня и первый раз за весь вечер повернула голову целиком.
— Это шутка такая?
— Хлеб я вам передала, — сказала я. — Остальное сами.
Я взяла сумку, в которой на дне лежали клочки дарственной, и пошла к гардеробу. За спиной кто-то из гостей засмеялся, думая, что это часть программы. Гардеробщица подала мне плащ и сказала «до свидания». Первый нормальный человек за весь день.
На улице было тепло, начало сентября, липкий асфальт после дождя. Я дошла до метро пешком, хотя обычно бегу к автобусу, потому что дома ждёт стирка. Никакая стирка меня не ждала. Мне было пятьдесят лет, и я впервые за восемнадцать лет никуда не торопилась.
Они приехали в два часа ночи. Я сидела на кухне, на своём кресле-кровати, уже разложенном, и складывала в спортивную сумку свитера.
— Ты вообще нормальная? — Денис бросил ключи в раковину, и они звякнули о кастрюлю. — Меня официант за рукав держал. Ме-ня. При Алининых родителях.
— Кредит взяли? — спросила я.
— Антон взял. Сто тысяч под двадцать шесть процентов. В приложении, за столом, при всех.
— Значит, справились.
Маша стояла в дверях в одном чулке, второй держала в руке.
— Тётя Лен, ну ты обиделась, что ли? Из-за тоста? Так Антон просто перенервничал, он же не специально.
— Не специально, — согласилась я. — Это и есть самое интересное.
Денис сел напротив, отодвинул мою сумку локтем.
— Ладно. Проехали. Завтра поговорим на трезвую. Ты про квартиру там что-то нёсла, про квартирантов. Ты же понимаешь, что это мамина квартира.
— Это бабушкина квартира. Бабушка оставила её мне по завещанию, в девяносто восьмом. Твоя мама была здесь прописана, и вы прописаны. И всё.
— Мы тут выросли.
— Выросли, — сказала я. — Пятнадцатое ноября. До этого дня, пожалуйста, съезжайте. Оба. Антону я тоже скажу, хотя ему проще, у Алины комната своя.
Маша засмеялась коротко, как будто икнула.
— Ты серьёзно нас выгоняешь? Мне двадцать четыре года, я на двадцать восемь тысяч работаю!
— Я в твоём возрасте снимала комнату в Бирюлёве и платила за неё половину зарплаты. Потом стало легче.
— У тебя сестра была! Тебе помогали!
— Да, — сказала я. — У меня была сестра.
Денис встал, взял из холодильника бутылку минералки, выпил прямо из горла. Он всегда так делал, я всегда говорила, что так нельзя, и он всегда так делал.
— Нас не выпишешь, — сказал он, вытирая рот. — Я в курсе законов. Мы члены семьи собственника.
— Бывшие, — сказала я. — Через суд. Три месяца, может, четыре. Я никуда не спешу.
Он ушёл к себе и хлопнул дверью так, что с полки в коридоре свалилась фотография в рамке: Оля, беременная Машей, смеётся у моря в Джубге. Стекло не разбилось.
Я уехала в шесть утра с Белорусского. В сумке было две смены белья, документы, зарядка и та самая синяя папка — ключи от квартиры я всё-таки оставила себе, а обрывки договора выкинула в урну на перроне.
Дом в Тетерине стоял пустым четыре года, с самой маминой смерти. Замок не проворачивался, пришлось долго дышать на ключ и капать маслом из бутылочки, которую я нашла в сарае. В сенях пахло сыростью и мышами. В комнате обои отошли пузырями, на подоконнике лежал скелетик синицы, залетевшей в трубу.
Я протопила печь, и первый час дым шёл в комнату, потому что задвижка стояла не так. Я сидела на корточках у открытой двери, плакала от дыма и думала, что это очень удобно — плакать от дыма.
Тамара пришла на второй день, услышала топор.
— Ленка? Ты насовсем или так?
— Насовсем.
— А ребята?
— Ребята выросли.
Она посмотрела на меня, помолчала, сказала, что дрова у Витьки по восемь тысяч куб, и что в среду привозят хлеб к магазину в одиннадцать, а не в десять, как раньше.
С работы я уволилась через две недели. Восемнадцать лет я принимала заявки в диспетчерской управляющей компании на Кутузовском, потому что это было в семи минутах от дома и потому что можно было отпроситься на родительское собрание. Начальница подписала заявление и сказала: «Лен, ну ты хоть на телефон отвечай, если что». На карте у меня оставалось шестьдесят четыре тысячи.
Звонили они, конечно. Денис написал длинное сообщение про то, что мама на том свете перевернулась. Антон позвонил один раз, спросил, не хочу ли я «вернуть всё как было по-человечески», и очень удивился, когда я спросила, как дела у Алины. Алина, оказывается, узнала после свадьбы, что квартиры не будет, и три дня не разговаривала. Не с тётей. С мужем.
Иск я подала в конце сентября. Юристка в Можайске, Ирина, взяла двадцать тысяч и сказала, что дело простое, только небыстрое, и что желательно, чтобы я показала квитанции, что плачу коммуналку сама. Квитанции у меня были все, за девятнадцать лет, в коробке из-под сапог, перетянутые аптечной резинкой.
В октябре приехал Денис. Без звонка, на своей серой «Гранте», в чистых кроссовках, которые сразу утонули в грязи у калитки.
— Красиво живёшь, — сказал он вместо здрасьте. — Клозет во дворе, романтика.
— Проходи, я как раз воду грею.
Он сел на табуретку, оглядел кухню, потыкал носком в неровную половицу.
— Я к юристу ходил. Хорошему. Он говорит, шансов у нас ноль. Ну то есть можно потянуть, но в итоге выселят.
— Я знаю.
— Поэтому давай по-нормальному. Продаём трёшку, это сейчас реально двенадцать-тринадцать миллионов. Тебе покупаем однушку тут, в Можайске, за три с половиной, ещё и с ремонтом. Остальное делим. Ты же всё равно тут живёшь. Тебе Москва зачем?
Он говорил быстро и уверенно, он всегда так говорил, когда просил денег на курсы, на права, на первый взнос за машину. Я слушала и думала, что он единственный из троих похож на Олю. Тот же короткий подбородок и та же манера тереть бровь пальцем.
— Нет, — сказала я.
— Почему нет? Тебе восемь миллионов не нужны? Ты же нищая, тёть Лен. Ты в резиновых сапогах ходишь.
— Мне пятьдесят. Я не работаю. Квартира — это моя пенсия. Семьдесят пять тысяч в месяц, пока я жива. А восемь миллионов вы у меня попросите за два года, по кускам, и я отдам, потому что я всегда отдавала.
Он даже не стал возражать. Это меня, наверное, добило больше всего. Он просто посидел, потёр бровь и сказал:
— Ну и живи тут одна.
— Договорились.
Он уехал, буксанул у поворота, соседский Витька его толкал. Витька потом сказал: «Сын, что ли?» Я сказала: «Племянник». Витька сказал: «А, ну понятно».
Пятнадцатого ноября никто, разумеется, не съехал. Заседание назначили на девятое декабря. Денис на него не пришёл, прислал заявление о рассмотрении без него — уже переехал к своей Кате на Юго-Западную. Маша пришла. Сидела на скамейке в коридоре в куртке не по погоде и смотрела в телефон, а когда я села рядом, отодвинулась ровно на ширину ладони.
Судья спросила, есть ли между сторонами соглашение о порядке пользования. Маша встала и сказала:
— Я съеду. Мне просто надо до января, я комнату нашла, там с пятнадцатого.
Я сказала:
— До января пусть живёт.
Судья посмотрела на нас поверх очков и удовлетворила иск.
В коридоре Маша застегнула куртку до подбородка.
— Спасибо, Елена Васильевна, — сказала она.
— Пожалуйста.
Квартиранты въехали двадцатого января. Семья из Твери, он инженер на заводе в Одинцове, она в декрете, дочке два года. Семьдесят три тысячи, платят третьего числа, я езжу раз в два месяца проверять. Женщину зовут Настя, она каждый раз печёт что-нибудь и заворачивает мне с собой, потому что я «одна там в лесу».
До января я жила на шестьдесят четыре тысячи минус двадцать юристке, минус дрова, минус новый насос в колодец. К Новому году у меня оставалось четыре тысячи двести. Я не голодала — у Тамары брала картошку и яйца в долг, потом отдала. Но зиму эту я запомнила очень хорошо. Особенно ночи, когда печь прогорала к четырём утра и я просыпалась от того, что кончик носа холодный.
Двадцать девятого декабря приехал Антон.
Он привёз коробку конфет и бутылку вина, поставил на стол, потом долго ходил по комнате, трогал занавеску, смотрел в окно на снег.
— Тёть Лен, я тебе честно скажу. У меня жопа.
— Так.
— Кредит на банкет, кредит на кольца, ещё Алина машину хотела, я подписался на автокредит до всего этого. В месяц восемьдесят три выходит. Я получаю сто десять. Мы у её родителей живём, там комната девять метров. Алина говорит, что я её обманул.
— А ты обманул?
Он сел, положил руки на стол ладонями вниз.
— Я был уверен, что ты подаришь квартиру. Ты же говорила.
— Говорила.
— Ну вот. Я и планировал.
— Понятно, — сказала я. — Сколько тебе надо?
Он поднял голову так быстро, что стало жалко.
— Четыреста. Я закрою два самых дорогих, останется тысяч сорок в месяц, я вытяну. Я отдам, тёть Лен. У меня в апреле должны премию.
Я взяла с полки жестянку из-под чая и вытряхнула на клеёнку всё, что там было. Две тысячные, пятисотка, мелочь.
— Вот, — сказала я. — Это всё. У меня на карте четыре тысячи и ещё двадцать дней до платежа за квартиру.
Он смотрел на деньги и не понимал.
— А триста тысяч у тебя было. Ты Машке на зубы копила.
— Это было в две тысячи девятнадцатом, Антош. И это ушло Машке на зубы.
Он засмеялся, некрасиво, коротко.
— То есть ты нам всю жизнь мозг выносила, как ты на нас всё тратишь, а сама даже не отложила ничего? Ты вообще соображаешь? Ты же взрослая была!
— Не отложила, — сказала я. — Правда. Дура.
Он собрал куртку, потом остановился в дверях.
— Слушай. А если я сюда приеду? Ну, на время. Пока не разгребусь.
— Приезжай, — сказала я. — Только имей в виду: тут дрова, вода в колонке через дом, и я тебя кормить не буду. Мне нечем. Работа тут есть, на пилораме берут, я спрашивала. Двести метров отсюда.
Он посмотрел на меня внимательно, как будто впервые за много лет действительно посмотрел.
— Ты правда изменилась.
— Нет, — сказала я. — Я просто перестала.
Он не приехал. Написал в феврале, что «нашёл вариант». Вариант, как я поняла позже от Маши, состоял в том, что Алинины родители перекредитовали его под расписку.
Пристройку Тамаре я нарисовала в январе, от нечего делать и от холода — за столом ближе к печке. Ей нужна была тёплая веранда с котлом, чтобы зять не таскал баллоны через сени. Я взяла миллиметровку, купленную в «Канцтоварах» за девяносто рублей, и вспомнила, что руки помнят больше, чем голова. Три вечера. Планировка, разрез, узел примыкания к старой стене, спецификация бруса. Зять Тамары, Серёга, посмотрел и сказал:
— Тёть Лен, а ты кто по жизни?
— Архитектор, — сказала я и сама удивилась, что сказала это в настоящем времени.
Серёга работал в конторе, которая строит каркасники по Можайскому и Рузскому районам. У них был сайт с картинками из интернета и прораб, который проектировал планировки на глаз. В феврале меня позвали. Директор, Артём, лет тридцати пяти, посмотрел мою миллиметровку, потом посмотрел на меня и честно сказал:
— Вы в чём чертите?
— В карандаше.
— Это плохо. Но у нас клиенты жалуются, что дома неудобные. Спальня десять метров, а гардеробную некуда воткнуть. Вы это умеете?
— Умею.
— А в компьютере научитесь?
— Мне пятьдесят, а не девяносто.
Взяли на сдельную. Первый заказ — дом сто двадцать метров для пары из Голицына, двадцать восемь тысяч за планировки и посадку на участок. Я сидела ночами с ноутбуком, купленным на «Авито» за девятнадцать, и училась заново. Восемнадцать лет — это очень много. Но лестница считается так же, как в две тысячи седьмом, и солнце по-прежнему встаёт на востоке, и хозяйке по-прежнему нужно, чтобы из кухни было видно, где ребёнок.
Маша приехала в конце февраля. Позвонила из Можайска с автовокзала:
— Тут автобус в Тетерино в четырнадцать сорок или я такси?
— Автобус.
Она приволокла две картонные коробки и рюкзак. Коробки были мои — те, что остались в кладовке, когда квартиранты попросили освободить антресоль. Настя позвонила Маше, а не мне, потому что Машин номер был на бумажке, приклеенной к счётчику ещё со школы.
— Я не мириться, — сказала Маша с порога. — Я просто вещи привезла.
— Хорошо.
Она села на табуретку в куртке. Потом сняла куртку. Потом стала есть суп, потому что суп стоял на плите и пахнул на всю комнату.
В коробках были ёлочные игрушки, Олины фотоальбомы, мои дипломы, свёрнутые в трубку подрамники с институтскими подачами и три общие тетради в клетку.
— Я туда залезла, — сказала Маша, не поднимая головы от тарелки. — Извини. Я думала, там что-то нужное.
Тетради я вела с две тысячи седьмого. Дата, статья, сумма. «Брекеты, установка, верхняя челюсть — 46 000». «Логопед, октябрь, 8 занятий — 6400». «Куртка Д. — 4200, куртка А. — 4700, М. сапоги — 3100». «Репетитор физика, Антон, июнь — 12 000». И между ними, редко, карандашом, зачёркнутое: «море — 0», «пальто — потом».
— Ты каждую копейку записывала, — сказала Маша.
— Иначе не сходилось.
— Мне Денис говорит, ты нас всю жизнь этим попрекала. А ты ни разу не попрекала. Я вспоминала специально, всю дорогу в автобусе вспоминала. Ты один раз сказала, в девятом классе, когда я айфон просила.
— Значит, один раз всё-таки сказала.
Маша отодвинула тарелку.
— Я на банкете в телефоне сидела, — сказала она. — Я даже не помню, что я там смотрела. Я просто помню, что ты встала и я тебя перебила.
Я не стала её утешать. Мне очень хотелось, восемнадцать лет привычки не смываются, но я не стала. Я убрала тетради обратно в коробку и сказала, что диван в маленькой комнате сырой и лучше ей спать здесь, на печке тепло.
Утром она встала раньше меня и колола лёд у калитки — плохо, тупым концом, но упорно. В обед уехала. В марте приехала опять, уже без коробок. В апреле привезла краску, которую ей отдали на работе, и мы красили наличники в тот отвратительный зелёный цвет, какой был у половины дачных домов моего детства.
С Денисом мы не разговариваем. Он поздравил меня с днём рождения в марте: «С др. Здоровья». Я ответила: «Спасибо». Антон звонит раз в месяц, минут на пять, рассказывает про работу. Про квартиру не заговаривает. Один раз спросил, много ли я зарабатываю, я сказала, что по-разному, тысяч сорок-пятьдесят. Он сказал: «Нормально» — и я услышала в его голосе, что он пересчитывает это на свои платежи.
Веранду Тамаре построили в мае. В ту субботу к ней приехали смотреть люди из Клементьева — им нужно было такое же, но с котельной и отдельным входом. Я стояла с рулеткой у проёма и мерила, а Тамара за спиной объясняла:
— Это Елена Васильевна проектировала, наша, тетеринская. Она в Москве работала, у неё дома по всей области.
По всей области у меня было четыре дома и одна баня, но я промолчала.
Заказчица подошла, посмотрела на карниз, потом на меня:
— А вы сможете так, чтобы окно на восток и чтобы утром на стол падало?
— Смогу, — сказала я. — Только вход тогда придётся сдвинуть к углу. Покажите участок, надо смотреть, где у вас забор.
С крыльца свесилась Маша, вся в зелёной краске, и крикнула:
— Лен, ты рулетку куда дела?
— Держу, — сказала я. — И не ори, я тут работаю.
