Я повеpила. Мы назвали его Сашей. Чeрез год я сделалa тест ДНК, потому что хотела пpоверить, нeт ли наслeдственных бoлезнeй. Результaт показал, что муж — отец ребёнка.
Я спросила его. Он не отpицaл: «Этo мой сын от любoвницы. Она умерла пpи родах. Я боялся, что ты yйдёшь, если узнаeшь. Прости. Я люблю тебя.
Но теперь я хочу, чтобы мы pаcтили его вместе. Если ты не пpимешь егo, я уйду к его бабушке». Я не знала, что делать. Я приняла мальчика. Но черeз год я нашла его свидeтельство о рождении, где в графе «мать» стояло моё имя. Я нe рожaла. Я спросила мужа.
Он признaлся: «Я купил его у цыган. Я хотел pебёнка. Ты не могла родить. Я знaл, что ты не примешь чyжого, поэтому подделал докумeнты. Теперь ты знаешь. Чтo ты сдeлаешь?»
Я не знала. Я сказала, что мне нужно в ванную, закрылась и села на край ванны. Слышала, как он ходит по кухне, наливает воду, ставит чашку в раковину. Он не торопил меня. Он вообще был очень спокойный в тот вечер, спокойнее, чем в тот раз, когда признавался про любовницу.
Я просидела там минут двадцать. И за эти двадцать минут у меня в голове наконец сошлось то, что не сходилось: цыгане не могут быть его сыном. Тест показал отцовство — девяносто девять и девять. Я сама брала мазок у Саши изо рта, пока он спал, и сама доставала волосы из его бритвы, и он тогда ничего об этом не знал, значит, подменить ничего не мог. Ребёнок был его. А человек, у которого купили младенца, не бывает твоим ребёнком.
Я вышла и сказала, что мне надо поспать. Он кивнул с таким видом, будто я согласилась.
Утром я ничего не спросила. Впервые за два года я ничего не спросила. Я трижды задавала ему вопрос и трижды получала ответ, и каждый ответ был устроен так, чтобы я перестала искать дальше. Подкидыш — искать некого. Мать умерла при родах — искать некого. Купил у цыган — искать вообще бессмысленно, там ни имён, ни адресов, ни следа. Только третья версия объясняла, откуда в свидетельстве моё имя, и только третья версия была невозможна физически.
Я достала папку с квитанциями, где лежал тест, и перечитала его. Потом достала свидетельство. Место рождения — город Лиски Воронежской области. Игорь два года назад восемь месяцев сидел на объекте в Лисках, приезжал домой по выходным, а иногда и не приезжал, потому что заливали плиту и он не мог уехать. Номер актовой записи. Дата — тринадцатое апреля. Саша появился у нас двадцать второго.
Соседям и моей матери мы тогда сказали, что оформили опеку. Это Игорь придумал: пусть будет опека, меньше вопросов, а бумаги я сам сделаю, ты только не суйся, там всё через знакомых. Я и не совалась. Мне было сорок, у меня было два неудачных ЭКО и одна замершая на девятой неделе, и в тот апрель я вообще плохо соображала. Мне принесли ребёнка. Я его взяла.
В пятницу я взяла отгул, отвезла Сашу к маме и поехала в Лиски. Сто тридцать километров, часа два.
В ЗАГСе я сказала, что потеряла свидетельство и хочу дубликат. Женщина за стойкой посмотрела мой паспорт, потом что-то долго искала в компьютере, потом ушла и вернулась с бумагами.
— Вы же мать, да? — сказала она. — Тут запись от пятнадцатого апреля. Роды вне медицинской организации.
— Да, — сказала я.
— Заявление подавал отец. Соломин Игорь Валерьевич. И приложено заявление лица, присутствовавшего при родах, — Гусева Валентина Петровна. Вам справку о содержании записи тоже? Это отдельно, госпошлина.
— Тоже, — сказала я.
Я расплатилась, вышла на крыльцо и села на ступеньку. Апрель, только уже другой, третий. Мне было жарко в куртке. Я записала в телефон: Гусева Валентина Петровна.
Лиски — маленький город. Я нашла местную группу в интернете и написала: ищу акушерку Валентину Петровну Гусеву, принимала на дому. Через сорок минут мне прислали номер и адрес — улица Титова, частный сектор за переездом. Женщина, которая прислала, приписала: «Она хорошая, у меня двоих приняла, только не говорите, что от меня».
Валентина Петровна оказалась крупной, коротко стриженой, в мужской фланелевой рубашке, и копала что-то у забора. Она посмотрела на меня и сразу поняла, что я не соседка.
— Я по поводу тринадцатого апреля позапрошлого года, — сказала я и протянула ей справку из ЗАГСа через штакетник.
Она вытерла руки о рубашку, взяла бумагу, отставила её подальше от глаз и читала долго. Потом посмотрела на меня уже по-другому.
— Вы кто ему?
— По этой бумаге я его мать.
Она молчала.
— Валентина Петровна, я не из полиции и не собираюсь никуда идти. Я два года его ращу. Мне вчера сказали, что его купили у цыган. Позавчера — что его мать умерла при родах. До этого — что его подбросили нам на порог. Я просто хочу знать, какая из версий не враньё.
Она открыла калитку.
Мы сидели на веранде, где пахло старым деревом и лекарствами, и она рассказывала неохотно, кусками, всё время сбиваясь на то, что она сорок один год отработала и что у неё за все годы ни одного случая.
— Родила девочка. Оксана. Двадцать четыре года ей было, может, двадцать пять. Дома у себя родила, на Заречной. Я её месяца три вела потихоньку, она в консультацию не ходила, боялась. Роды нормальные, быстрые, второй ведь. Мальчик три четыреста. Крупный, орал так, что я велела ей окна закрыть. — Она помолчала. — Мужчина этот приехал через два дня и забрал. Сказал: в хорошую семью, к себе, у меня жена, детей нет, всё будет как надо. Заплатил мне. Я не буду говорить сколько.
— И вы написали, что при родах присутствовали и что родила я.
— Я написала, что присутствовала. Это правда. — Она посмотрела в сторону. — Остальное там уже он писал. Он сказал, жена в больнице лежит, сама прийти не может. Я, знаете, не первый раз это видела. У нас так девчонки прячут, а потом в детдом. Я подумала, что лучше уж так.
— Она отказалась от него? Подписывала что-нибудь?
— Да что она подписывала. У неё муж сидел. Освобождался. Вот и всё, что она подписывала.
Заречная была за переездом, третья улица. Пока я туда ехала, я в первый раз подумала о том, о чём боялась думать всю дорогу от Воронежа: если у него есть живая мать, то, может быть, я должна его отдать. Я даже проговорила это вслух в машине, чтобы услышать, как это звучит. Звучало ужасно. Я представила, как в понедельник Саша просыпается не у нас, и меня замутило так, что я остановилась.
Дом с синим забором. Во дворе стояла белая «Лада» с открытым капотом, из-под капота торчали ноги в спортивных штанах, а на дорожке девочка лет семи возила по земле пластиковую лошадь. Я не стала заходить. Я позвонила по номеру, который дала мне Валентина Петровна, и сказала: я стою у вашего дома, мне нужно две минуты, я жена Игоря.
Она вышла минуты через три. Молодая, худая, в резиновых тапках на босу ногу, волосы собраны резинкой. Прошла мимо меня, не глядя, и я пошла за ней вдоль забора, к магазину.
— Не надо у дома, — сказала она. — Витя дома.
— Я ненадолго.
— Он что, вам рассказал? — Она шла быстро и всё время оглядывалась. — Он обещал, что никогда.
— Он рассказал три разные истории. Я нашла Валентину Петровну.
Оксана остановилась у столба, вцепилась в него рукой, будто у неё закружилась голова, и стояла так секунд десять.
— Что вам надо?
— Я хочу понять, что мне делать.
— Ничего вам не делать. — Она говорила тихо и очень быстро. — Всё уже сделано. Я его отдала, он его забрал, деньги мне дал, я долг за дом закрыла. Всё. У меня Полинка, у меня Витя вернулся в июне, он ничего не знает, он и не должен знать. Вы зачем приехали? Вы что, привезли его?
— Нет.
— Не привозите. — Она сказала это так, что я поверила сразу. — Я вас умоляю, не привозите.
— Оксана, вы понимаете, что вы можете его забрать? Документы поддельные. Если вы...
— Я не могу его забрать! — Она сказала это шёпотом, и от этого получилось громче, чем криком. — Куда я его заберу? Витя мне за него голову оторвёт и правильно сделает. Я его девять месяцев под курткой носила, в марте в пуховике ходила, чтобы никто. Я в роддом не пошла, я на полу рожала. Вы думаете, я его для себя рожала?
Мимо прошла женщина с сумкой, поздоровалась, Оксана кивнула ей и улыбнулась. Улыбка сошла с её лица, как только женщина отошла на пять шагов.
— Он здоровый? — спросила она.
— Здоровый. Говорит уже. Ушки болели зимой, а так ничего.
Она кивнула.
Я достала телефон и повернула к ней экран. Она сказала «не надо», отвернулась, потом сама взяла телефон обеими руками и смотрела долго, не листая, одну фотографию. Вернула.
— Всё, — сказала она. — Больше не приезжайте. И не звоните на этот номер, я его выброшу.
Она пошла обратно и через несколько шагов обернулась:
— Он мне сказал тогда, что вы всё знаете. Что вы согласны.
Обратно я ехала медленно, в правом ряду, и меня несколько раз обгоняли фуры. Я думала, что вот теперь у меня наконец есть вся правда и что она мне ничем не помогла. Ребёнок был его. Ребёнок был живой женщины, которая не хотела о нём знать. По бумагам ребёнок был мой. И всё это устроил один человек, который два года каждый вечер ел со мной ужин.
Дома пахло гречкой. Саша уже был у нас — Игорь забрал его от мамы, — сидел на полу в коридоре и снимал с себя носок. Увидел меня, заорал «мама» и пополз ко мне на четвереньках, хотя ходил уже прекрасно, просто так было быстрее.
Я разделась, унесла его на кухню, посадила на стул. Игорь стоял у плиты.
— Ты где была?
Я положила справку из ЗАГСа на стол, рядом с солонкой.
Он вытер руки, взял, прочитал. Я смотрела не на бумагу, а на его лицо, и увидела ту секунду, когда он выбирал, какую версию говорить теперь.
— Инн, я тебе всё объясню. Она от него официально отказалась, она сама...
— Заречная улица, дом с синим забором. Оксана. Дочка Полина, семь лет. Муж Витя освободился в июне. Три килограмма четыреста, роды дома, приняла Гусева Валентина Петровна, ты приехал через два дня.
Он поставил справку на стол так аккуратно, как будто она могла разбиться. Сел. Саша тянулся к его тарелке, и Игорь машинально отодвинул тарелку.
— Ты к ней ездила.
— Да.
— И что она?
— Просила больше не приезжать.
Он потёр лицо ладонями и не убрал их.
— Я не собирался, — сказал он в ладони. — Я вообще ничего не собирался. Она мне в феврале сказала, на пятом месяце. Я сначала хотел денег дать и всё. А потом приехал сюда на выходные, а у тебя вторая попытка не получилась, ты в спальне лежала лицом к стене, я в кухне сидел до трёх ночи. И я подумал: у меня там ребёнок. Мой. И он никому не нужен, его или в детдом, или ещё хуже.
— Ты мог сказать.
— Не мог.
— Мог. Ты мог прийти и сказать: Инна, у меня будет ребёнок от другой женщины, решай.
— И что бы ты решила? — Он опустил руки и посмотрел на меня. — Скажи честно. Тогда, в феврале, когда ты после второго протокола лежала. Ты бы его взяла?
Я не ответила, потому что честный ответ был — нет.
— Вот, — сказал он. — Я и решил за тебя. Я думал: сначала он появится, ты к нему привяжешься, а потом уже неважно будет, откуда. Год-два — и ты забудешь, откуда он взялся. — Он усмехнулся как-то криво. — Ты и забыла. Ты его на руках таскала и не спрашивала ни разу, чей он.
— Я спрашивала. Три раза. Ты каждый раз врал ровно настолько, чтобы я перестала искать.
— Да, — сказал он.
— Про бабушку тоже врал. К которой ты уйдёшь, если я его не приму.
— Нет никакой бабушки. Мать её в Ростове, они не общаются.
Саша уронил ложку, и мы оба нагнулись за ней одновременно, и стукнулись плечами, и он подал её мне.
— Что ты будешь делать? — спросил он. Второй раз за неделю.
— Ты не пойдёшь в полицию, — сказал он, когда я не ответила. — Ты по документам мать. Тебя тоже привлекут. И запись аннулируют. Он станет вообще никем, без свидетельства, без гражданства, начнётся опека, суды...
— Ты мне это не объясняй. Ты именно для этого моё имя туда и вписал.
Он не стал спорить.
— Я не пойду в полицию, — сказала я. — Ты подаёшь на развод. Или я подам, мне без разницы. Саша остаётся со мной.
— Он мой сын.
— Он по документам мой. И ты не будешь судиться, потому что суд первым делом посмотрит бумаги, а ты знаешь, что там написано и кто это писал.
Он долго молчал.
— Ты давно это придумала?
— Вчера. В машине.
— А если я его заберу? Просто возьму и увезу к матери.
— Тогда я поеду в Лиски ещё раз, — сказала я. — И привезу оттуда Валентину Петровну. Она пенсионерка, ей семьдесят, ей терять уже нечего.
Это был блеф. Я знала, что Валентина Петровна никуда не поедет, а Оксана скорее умрёт, чем откроет рот. Но он этого не знал. Он смотрел на меня и, наверное, впервые за два года не понимал, что я сделаю дальше.
— Не надо никого привозить, — сказал он.
Он собирался неделю. Не потому, что тянул, а потому, что вещей оказалось много, и он перевозил их к матери по частям, на своей машине, после работы. Саша каждый раз радовался коробкам. Один раз Игорь стоял в коридоре с сумкой, а Саша принёс ему свою лошадку и совал в руки, чтобы взял с собой, и Игорь сел на корточки и сидел так довольно долго.
— Он же меня забудет, — сказал он.
— Не забудет. Будешь приходить по субботам.
— Ты это специально?
— Нет.
Он приходит по субботам. Первое время я уходила из дома на эти три часа, потом перестала — Саша начал плакать, когда я ухожу, и я стала оставаться на кухне. Деньги он даёт сам, без суда, больше, чем присудили бы. Один раз спросил, скажу ли я Саше когда-нибудь. Я сказала, что не думала об этом. Это было правдой.
Матери я сказала, что мы развелись из-за женщины. Формально это даже не ложь.
В августе нас записали в сад, и надо было проходить медкомиссию. Педиатр была новая, молодая, наша ушла на пенсию весной. Она листала карту, задавала быстрые вопросы и заполняла бланк.
— Так, роды какие по счёту?
— Первые.
— Вне медицинской организации? — Она подняла на меня глаза. — Дома, что ли, рожали?
— Дома.
— Ну вы даёте. — Она покачала головой и стала писать. — Вес при рождении?
Саша в это время стаскивал со стола её ручку.
— Три четыреста, — сказала я.
Она записала.
