В течение суток двенадцать служебных собак охраняли гроб и несколько раз едва не набрасывались на офицеров, которые пытались подойти ближе. Люди в зале были в полном оцепенении, когда неожиданно обычная пожилая уборщица с ведром и шваброй спокойно направилась прямо к разъярённой стае… и тогда произошло нечто, чего никто не ожидал
Церемония прощания с офицером Александром Морозовым должна была начаться ещё час назад.
Военные, родственники и близкие уже заполнили просторный мемориальный зал. В самом центре стоял закрытый гроб. В нём покоился человек, которого многие считали одним из лучших кинологов страны. За двадцать пять лет службы он подготовил десятки служебных собак, участвовавших в поисках пропавших людей, задержании преступников и спасательных операциях.
Но прощание быстро превратилось в тревожную и пугающую ситуацию.
Двенадцать служебных собак образовали плотное кольцо вокруг гроба и никого не подпускали ближе.
Сначала офицеры думали, что животные просто реагируют на утрату своего наставника. Однако с каждой минутой их поведение становилось всё более напряжённым и агрессивным.
Стоило кому-то приблизиться, как собаки вскакивали, рычали и скалили зубы.
Один из офицеров всё же попытался осторожно сделать шаг вперёд — в ту же секунду крупная немецкая овчарка резко бросилась в его сторону.
Он едва успел отпрянуть назад. После этого никто больше не решался рисковать.
Собаки продолжали неподвижно стоять вокруг гроба, будто ожидали какого-то сигнала.
— И что теперь делать? — тихо спросил один из присутствующих.
— Не знаю, — ответил командир. — Но церемония уже сильно задерживается.
С каждой минутой напряжение в зале нарастало.
Кто-то плакал, кто-то шептался, некоторые предлагали оттеснить животных силой, но все понимали, что это слишком опасно.
И вдруг двери в дальнем конце зала резко открылись.
В помещение вошла пожилая уборщица с потрёпанной шваброй и ведром. Казалось, она не замечала ни людей, ни напряжённой обстановки.
Она спокойно прошла вперёд, направляясь прямо к центру зала.
Несколько офицеров тут же попытались её остановить:
— Осторожно! Собаки никого не подпускают к гробу!
Но женщина даже не замедлила шаг.
В зале мгновенно воцарилась тишина.
Все двенадцать собак одновременно повернули головы в её сторону.
Несколько секунд стояла абсолютная неподвижность, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием животных.
Все ожидали худшего.
Но дальше случилось то, что полностью изменило ход событий…
Крупная овчарка, только что бросившаяся на офицера, подалась вперёд и вытянула шею. Женщина остановилась в двух шагах от неё. Несколько мучительных секунд собака обнюхивала край её рабочего халата, а потом вдруг ткнулась носом в руку.
— Ну, Барс, ну, — негромко сказала уборщица. — Меня-то чего пугать?
Она поставила ведро на пол. Овчарка вздрогнула от стука дужки, но не отступила. Женщина подождала, затем положила ладонь ей сбоку на шею. Барс тяжело прижался к её ноге.
По залу прошёл шёпот. Один из мужчин осторожно двинулся к гробу, решив, что опасность миновала. Тут же зарычала другая собака, рыжеватая, с тёмной мордой. Барс резко поднял голову.
— Стойте пока, — попросила женщина. — Пожалуйста, все стойте.
Мужчина замер. Уборщица снова погладила овчарку, не торопясь и всё время что-то тихо ей говоря. Остальные собаки следили за ней. Некоторые продолжали рычать, но плотное кольцо уже нарушилось: две подошли ближе, третья села, тяжело дыша.
— Вера Никитична, вы сможете их вывести? — спросил молодой кинолог у стены.
Женщина посмотрела на него.
— Илюша, двенадцать-то? Одна? Давай помогай.
От этого простого ответа люди словно очнулись. Молодой человек шагнул к ней, но Вера Никитична показала на боковую дверь.
— Сначала проход освободите. Куда мы с ними пойдём? Там же стулья, люди.
Командир центра быстро отдал несколько распоряжений. Офицеры стали отодвигать стулья. Присутствующих попросили отойти от середины зала, а тех, кто стоял возле боковой двери, пропустить кинологов.
Вера Никитична работала здесь семнадцатый год. Убирала учебный корпус, длинный переход к вольерам, комнаты, в которых проводники сушили одежду после занятий. Во время больших ремонтов её переводили из одного здания в другое, но потом она неизменно возвращалась.
У собак на её появление давно была своя привычная реакция. Одни отходили с мокрого пола, другие, напротив, лезли под руки. Барс ещё молодым псом однажды утащил половую тряпку, и Александр Морозов потом добрых полчаса отрабатывал с ним возвращение чужого имущества. Вера Никитична стояла рядом и сердилась, потому что тряпка ей была нужна немедленно.
Она знала этих собак в уставшем, сонном, грязном виде. Знала, кто терпеливо даст вытереть лапы, кто попытается вывернуться, а кто обязательно сунет морду в чистое ведро. Нескольких помнила щенками.
Но такими не видела ни разу.
Вблизи было заметно, как они вымотались. У рыжей овчарки дрожали задние лапы. Молодой чёрный пёс всё время облизывался, вздрагивая при каждом звуке из толпы. Барс дышал часто и тяжело, хотя в зале было прохладно.
Гроб привезли накануне. Тогда людей было немного, и собак впустили попрощаться с человеком, который годами занимался с ними. Сначала всё шло спокойно. Они обнюхивали подставку, ложились рядом, неохотно отходили. Знакомым проводникам ещё удавалось по одному выводить их во двор, давать воду. Потом животные возвращались на прежние места.
За ночь возле гроба сменилось несколько человек. Собаки оставались.
А утром начали приезжать сослуживцы из других подразделений, родственники, друзья. В просторном помещении стало тесно и шумно. Когда животные перестали подпускать людей, кто-то попытался потянуть ближайшую овчарку за ошейник. Она рванулась, остальные вскочили следом. После этого всякая новая попытка приблизиться вызывала рычание.
— Надо было до приезда людей их убрать, — тихо сказал Илья командиру.
Тот смотрел на Веру Никитичну, стоявшую между собаками.
— Надо было, — ответил он. — Теперь давай выводить.
Возле первого ряда стояла жена Морозова, Елена. До этого она почти не двигалась, только придерживала под локоть пожилую родственницу. Когда Барс перестал рычать на уборщицу, Елена впервые отпустила её руку.
— Можно мне к нему? — спросила она.
Вера Никитична подняла глаза.
— К Саше?
Елена кивнула.
Женщина посмотрела на собак. Рыжая овчарка опять повернулась к людям, насторожившись из-за того, что передвинули ещё один стул.
— Давайте немножко подождём, Леночка. Я боюсь, опять начнут.
Елена опустила голову. На лице у неё появилось такое выражение, что Вере Никитичне захотелось немедленно отойти, пропустить её, сказать, что теперь всё можно. Но Барс стоял вплотную к её коленям, и она чувствовала, как напряжено его тело.
— Вы вот здесь побудьте, — сказала она, указав на освободившееся место у стены. — Мы вас никуда не отправляем.
Командир попросил остальных ненадолго выйти в фойе. Люди уходили не сразу. Несколько человек продолжали смотреть на уборщицу, будто ждали, что она сейчас произнесёт особенную команду и все двенадцать собак послушно выстроятся за ней.
Ничего такого не происходило.
Вера Никитична опустилась на край стула, потому что у неё начали дрожать ноги. Барс остался рядом. Рыжая овчарка осторожно подошла к Илье, узнала протянутую руку и позволила пристегнуть поводок. Он не повёл её сразу, постоял, поглаживая возле ошейника, потом тихо позвал.
Собака сделала несколько шагов за ним. У двери остановилась и оглянулась.
Все снова замерли.
— Рада, ко мне, — повторил Илья уже из прохода.
Овчарка пошла.
Вера Никитична медленно выдохнула. Только теперь она заметила, что всё это время придерживала Барса за шерсть на шее, хотя удержать его, если бы он рванулся, всё равно не смогла бы.
Вторую собаку вывел её проводник. С третьей пришлось повозиться: она упиралась, смотрела на гроб, а потом вдруг сама потянула к открытой двери. Снаружи слышались знакомые голоса, скрип калитки, чьи-то шаги по дорожке.
В зале становилось свободнее.
Никто уже не пробовал приближаться к гробу. Мужчины с траурными повязками ждали у дальней стены. Пожилая родственница Елены сидела на стуле, сжимая в руках платок.
Когда осталось трое собак, Вера Никитична встала. Спина у неё затекла, колено плохо разгибалось. Она прислонила швабру к стене и потянулась за ведром, но Илья, вернувшийся в зал, убрал его сам.
— Оставьте, потом заберём.
— Только не на проходе поставь.
Он кивнул и почему-то отвернулся.
Морозов постоянно говорил ей то же самое. Вера Никитична оставляла ведро там, где собиралась мыть дальше, а Александр непременно появлялся именно с этой стороны, часто с собакой.
«Вы мне когда-нибудь ногу сломаете, Вера Никитична».
«Вы под ноги смотрите, Александр. Вас же этому учат».
Теперь Илья поставил ведро за дверь и несколько секунд не возвращался.
Двух последних собак увели почти одновременно. Барс остался один.
Он уже не рычал. Стоял боком к гробу и смотрел на Веру Никитичну. Когда Илья приблизился с поводком, пёс спокойно позволил взять себя за ошейник.
— Ну вот, — прошептал кто-то у стены.
Илья сделал шаг к выходу.
Барс не двинулся.
Молодой кинолог позвал его, похлопал себя по бедру. Пёс повернул голову на голос, переступил передними лапами, но остался возле подставки.
Илья ослабил поводок.
— Он у Александра Александровича всегда так ждал, — сказал он. — Когда тот задерживался после занятий. Мы все уйдём, а этот сидит под столом. Пока вместе не выйдут.
Вера Никитична знала.
По вечерам Морозов заполнял какие-то бумаги в комнате инструкторов. Барс лежал возле его стула, мешая пройти. Вера Никитична начинала мыть от двери, потом добиралась до стола и требовала освободить ей пол.
Александр обещал ещё пять минут. Через десять она возвращалась.
«Барс, пойдём. Он до ночи тут просидит».
Иногда пёс вставал и выходил с ней в коридор. Но далеко не уходил: останавливался возле двери, ждал Морозова. Тот наконец появлялся, на ходу застёгивая куртку, и забирал поводок.
Теперь привычный вечер никак не заканчивался.
— Давайте я с ним пойду, — сказала Вера Никитична.
Она взяла поводок у Ильи. Барс пошёл за ней охотнее, и несколько шагов они прошли без остановки. Но возле края гроба он резко обернулся, натянул поводок и замер.
Вера Никитична тоже остановилась.
Из фойе донёсся звонок телефона. Кто-то торопливо его выключил.
— Ну что ты, — сказала она собаке. — Ну пойдём уже.
Барс смотрел мимо неё.
Она вдруг поняла, что сейчас сама обернётся и окликнет Александра. Слишком много раз делала это прежде. Слишком хорошо помнила, как он отвечал ей, не поднимая головы от своих бумаг.
Женщина крепче сжала поводок.
— Вера Никитична.
Рядом стояла Елена. Она подошла тихо, пока Барс смотрел в другую сторону.
— Можно я его поглажу?
— Попробуйте. Только потихоньку.
Елена протянула руку. Пёс понюхал её пальцы, коснулся носом ладони. Она провела рукой по его голове и присела рядом, придерживаясь за спинку стула.
— Он у нас дома весь коридор занимал, — сказала она. — Я ночью всё боялась на него наступить. Свет включала. А Саша говорил: обойдёт он тебя, не переживай.
Барс повернулся к ней.
Однажды, после лечения лапы, он несколько недель жил у Морозовых. Александр приносил его миски, подстилку, пакеты с кормом и уверял, что от Елены ничего не потребуется. Уже на второй день уехал на занятия, а она осталась следить, чтобы собака не стягивала повязку.
Елена тогда злилась на мужа. Он звонил через каждый час, спрашивал про Барса, давал указания, которые она и без того помнила.
Сейчас ей хотелось снова услышать этот звонок. Даже рассердиться хотелось, сказать ему, что она не первый раз остаётся с собакой и что пусть уже занимается своей работой.
— Я сама попросила их привести, — сказала она, не поднимая головы. — Вчера спросили, надо ли. Я сказала: конечно, надо. Он ведь с ними столько…
Она замолчала.
Вера Никитична ничего не ответила. Ей самой накануне казалось правильным, что собаки будут рядом с Александром.
— Я думала, ненадолго, — добавила Елена.
— Все думали, — сказала уборщица.
Илья отошёл к двери, оставив поводок свободным. Барс посмотрел ему вслед, затем снова на гроб.
Елена поднялась с трудом. Вера Никитична поддержала её под локоть.
— Давайте я рядом пойду, — сказала Елена. — До вольеров.
— Вас здесь ждут.
Она посмотрела на закрытый гроб.
— Всё равно ведь пока не начнут.
Они двинулись вместе. Вера Никитична держала поводок, Елена шла с другой стороны от собаки. У двери Барс опять остановился. Илья уже был во дворе и негромко позвал его.
Пёс посмотрел назад. Постоял так ещё несколько секунд, а потом вышел.
Никто в зале не заговорил, пока за ними не закрылась дверь.
Во дворе было холодно. Вера Никитична только теперь почувствовала, что под рабочим халатом у неё тонкое платье. Она надела его утром для прощания и рассчитывала успеть переодеться после уборки в дальнем корпусе. Там её и нашёл запыхавшийся дежурный, сказавший, что в зале никак не могут справиться с собаками.
До вольеров было недалеко. По мере того как они подходили, Барс шёл увереннее. Здесь всё было знакомым: дорожка, двери, голоса людей. За ограждением кто-то из уже вернувшихся собак коротко залаял.
Илья открыл помещение, где Барс обычно отдыхал между занятиями. Пёс вошёл, обнюхал подстилку, но не лёг. Снова повернулся к выходу.
Елена осталась на пороге.
— Он теперь всё время так будет ждать?
Илья не сразу ответил.
— Не знаю. Я с ним побуду.
Он снял фуражку, положил её на полку и сел на низкую скамью. Барс подошёл, ткнулся носом ему в колени.
— Ты же тоже хотел попрощаться, — сказала Вера Никитична. — Иди. Я здесь посижу.
— Я успею. Сейчас Петров меня сменит. Он с ночи дежурил, переодевается.
Женщина посмотрела на миску с водой, на чистую подстилку, на закрытую дверь соседнего помещения. Ей хотелось ещё что-нибудь проверить, о чём-нибудь спросить. Пока она занималась собаками, можно было не думать о том, зачем в центре собрались все эти люди.
Елена тронула её за рукав.
— Пойдёмте со мной.
— Я только халат сниму.
— Конечно.
Они пошли обратно. Посреди двора Вера Никитична остановилась.
— Леночка, а я ведь сначала боялась, — сказала она. — Вошла, а они все смотрят. Я даже не знала, к кому первому…
— Я видела.
— Думала, Барс сейчас тоже не узнает.
Она говорила быстро, словно оправдывалась за то, что в зале держалась так спокойно. Елена слушала и придерживала её за руку: на ступеньках Вера Никитична стала заметно прихрамывать.
В раздевалке уборщица сняла халат. Попыталась пригладить волосы, нашла в кармане платья чистый платок. В зеркале над умывальником отражалось усталое пожилое лицо. Она долго смотрела на себя, потом отвернулась и вышла к Елене.
Людей уже возвращали в зал.
Командир подошёл к ним возле двери.
— Вера Никитична, спасибо вам.
— Там Илью сменить надо, — ответила она. — Чтобы успел.
— Уже сменили.
Елена повела её к первому ряду. Вера Никитична попыталась остановиться возле свободных стульев сбоку, но Елена не отпустила её руку.
— Сядьте со мной, пожалуйста.
На этот раз она согласилась.
Церемония началась почти на два часа позже назначенного времени. Люди говорили об Александре Морозове, вспоминали поиски, трудные выезды, собак, которых он не позволял списывать как неспособных после первых неудач. Один сослуживец сбился на середине речи и так и не смог закончить.
Вера Никитична слушала, наклонив голову.
Большую часть того, о чём рассказывали, она знала лишь по обрывкам разговоров. Морозов не любил подробно объяснять, где был и что произошло. Возвращался, спрашивал, есть ли горячая вода, жаловался на промокшие сапоги. Иногда оставался после занятий, потому что у молодой собаки что-то не получалось. Вера Никитична ворчала, что из-за него опять будет мыть коридор последней.
Она помнила его раздражённым, весёлым, уставшим. Помнила, как он забывал обед в холодильнике и потом удивлялся, почему контейнер никто не выбросил. Как однажды обиделся на неё за резкость, а на следующий день первым поздоровался, будто ничего не было.
Человек на большой фотографии возле гроба смотрел строго и спокойно. Ей хотелось увидеть другую фотографию, обычную, где он ещё не приготовился сниматься.
Илья вошёл незадолго до окончания прощания. Остановился сзади, среди своих. Вера Никитична обернулась, поймала его взгляд. Он едва заметно кивнул.
С Барсом всё было в порядке.
Когда объявили, что можно подходить, люди поднялись. Елена осталась сидеть ещё несколько секунд. Потом встала и пошла к гробу.
Вера Никитична ждала её у стула.
Елена положила ладонь на крышку. Наклонилась, что-то сказала мужу, но слов никто не расслышал. Возвращаясь, она остановилась возле Веры Никитичны.
— Вы тоже подойдите.
— Сейчас. Пусть родные сначала.
Елена посмотрела на неё и тихо сказала:
— Подойдите.
Вера Никитична подошла. Возле гроба оказалось непривычно много свободного места. Она остановилась там, где недавно стоял Барс, и не смогла произнести ни слова. Только коснулась крышки кончиками пальцев.
Потом гроб вынесли.
Никто больше не преграждал дорогу. Во дворе ждали машины, люди разбирались, кому куда садиться. Вера Никитична по привычке повернула к служебному входу, но командир окликнул её и показал на автобус. Елена стояла возле открытой двери, дожидаясь её.
На кладбище Вера Никитична держалась рядом с семьёй. Здесь было легче затеряться среди людей, и она почти всё время смотрела под ноги. Когда гроб опустили в могилу, у неё наконец пошли слёзы. Она достала платок, сердито промокнула лицо, но остановиться уже не могла.
Обратно стали собираться не сразу. Кто-то отходил к машинам, кто-то ещё говорил с Еленой. Вера Никитична дождалась, когда возле могилы стало свободнее, и попросила:
— Леночка, вы подождите меня минутку.
Она подошла ближе. Теперь не нужно было ни за кем следить, освобождать проход, держать поводок. Можно было постоять столько, сколько требовалось.
Вера Никитична долго молчала, потом всё-таки сказала то, чего не сумела произнести в зале:
— Я ведь тоже пришла с тобой попрощаться, Саша.
