Карина резко развернулась и задела плечом поднос. Бокалы звякнули, несколько капель шампанского попали на подол её дорогого платья. Оксана успела удержать поднос, но отступить уже не смогла.
Карина медленно оглядела испачканную ткань, затем подняла глаза на официантку. Разговоры рядом стихли.
— Простите, но вы сами задели… — начала Оксана.
Договорить ей не дали. Карина вцепилась в платье у её плеча и резко дёрнула.
Треск шёлка прозвучал на весь зал.
Оксана прижала ладонь к разошедшемуся шву. Это было её единственное приличное платье. Другой рукой она продолжала держать поднос, на котором мелко дрожали бокалы.
— Из-за тебя весь вечер насмарку, — процедила Карина.
Гости смотрели. Кто-то с жалостью, кто-то с откровенным любопытством. Коллега Оксаны замерла неподалёку, не решаясь вмешаться.
Карина наклонилась ближе:
— Посмотри на себя. Дешёвое платье, стоптанные туфли. Такие, как ты, должны обслуживать таких, как мы.
Оксана почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Только не заплакать. Не перед этой женщиной.
Роман, наблюдавший за происходящим с бокалом шампанского, лишь усмехнулся:
— Карина, оставь. Не трать нервы на прислугу.
Оксана заставила себя поднять голову.
— Мне жаль, что шампанское попало на ваше платье. Но обращаться со мной так вы не имеете права.
Карина прищурилась и повернулась к управляющему:
— Уберите её. Не хочу больше видеть её здесь.
Тот поспешно указал Оксане на служебную дверь. Она повернулась, придерживая разорванный шёлк, когда за спинами гостей распахнулся вход в зал.
Карина обернулась на звук — и замерла, всё ещё не подозревая, кого только что унизила…
В дверях стоял невысокий седой мужчина в тёмном костюме. Он опирался на трость и правую ногу ставил чуть осторожнее левой. Так ходят люди, которым пришлось заново учиться ходить. Под другую руку его держала полная женщина в бордовом платье, с высокой укладкой, которую явно делали днём в салоне.
— Папа! — Роман поставил бокал на ближайший столик и пошёл навстречу. — Мы же к восьми договаривались, я бы машину прислал...
Кто-то из гостей захлопал, кто-то крикнул: «С юбилеем, Геннадий Борисович!» Карина быстро одёрнула подол и улыбнулась. Улыбка была ровная и правильная, видно было, что её готовили к этому вечеру вместе с платьем.
Оксана узнала его сразу. Чего она не ждала, так это что он узнает её. В марте, в отделении, на ней был мятый голубой костюм, волосы под шапочкой, на ногах резиновые тапки, которые она купила в переходе за триста рублей. А сейчас поверх разорванного платья был официантский фартук.
Геннадий Борисович остановился. Посмотрел на неё, на ладонь у плеча, на поднос с бокалами.
— Оксана Сергеевна? — проговорил он медленно, чуть растягивая гласные. Так он говорил весной, когда речь только начала возвращаться. — Вы... вы что тут?
В зале опять стало тихо. Управляющий Стас так и застыл у служебной двери с вытянутой рукой.
— Работаю, Геннадий Борисович, — сказала Оксана. Голос, к её удивлению, не дрогнул. — Добрый вечер. С днём рождения вас.
— Какая работа? Вы же доктор.
— Пап, это официантка, — Роман взял отца под локоть. — Пойдём, всё накрыто, твоё место во главе...
— Вижу, что официантка. — Руку Геннадий Борисович не отнял, но и с места не сдвинулся. — Это мой доктор. Она меня в марте с того света вытащила. Тамара, скажи.
Тамара Ивановна кивнула. Смотрела она на Оксану растерянно и немного виновато, как смотрят на знакомую, которую встретили не там, где положено.
— Это не я вас вытащила, — сказала Оксана. — Это Ирина Владимировна и тромболизис. Я ординатор, я только рядом стояла.
— Ночью кто рядом стоял? — упрямо спросил он. — Когда я встать хотел и чуть не грохнулся? Ирина Владимировна?
Отвечать Оксана не стала. Та ночь была её первым самостоятельным дежурством, и про неё она до сих пор вспоминала со смесью стыда и гордости.
— А с платьем что? — Геннадий Борисович кивнул на её плечо.
— Ничего страшного. Шов разошёлся.
И тут заговорила Лена. Та самая коллега, которая пять минут назад стояла с подносом и не могла шагнуть вперёд.
— Ничего себе не страшно, — сказала она громко, на ползала. — Ей платье порвали. Вот девушка порвала, при всех. Из-за трёх капель.
Карина побледнела, потом пошла пятнами.
— Геннадий Борисович, это недоразумение. Она меня облила, я просто...
Оксана увидела, как у именинника покраснели лоб и шея, как он сильнее навалился на трость. И с этой секунды больше не думала ни о платье, ни о Карине, ни о том, что на неё смотрит весь зал. Она поставила поднос на стол, бокалы наконец перестали дрожать.
— Геннадий Борисович, посмотрите на меня. Голова кружится?
— Не кружится.
— Сядьте, пожалуйста. Стас, стул.
Стас, сам не понимая, отчего подчиняется официантке, принёс стул. Оксана усадила юбиляра и взяла его за запястье. Пульс частил, но был ровный.
— Вечерние таблетки пили?
— Пил, — ответила за мужа Тамара Ивановна. — Я сама дала.
— Шампанское ему нельзя. Вы помните?
— Сегодня можно, — буркнул Геннадий Борисович. — Шестьдесят лет.
— Нельзя.
В зале кто-то хмыкнул, кто-то засмеялся, и напряжение немного спало. Геннадий Борисович не засмеялся. Он поднял глаза на сына.
— Это твоя?
— Пап, давай не сейчас.
— Твоя, спрашиваю?
— Карина, — сказал Роман. — Я тебя с ней знакомил. На даче, в июле.
— Пусть извинится.
Карина стояла прямая, как палка. Оксана видела, что сейчас ей хуже, чем было самой Оксане пять минут назад. И от этого почему-то не стало легче.
— Не надо, — сказала Оксана. — Не сейчас и не так. Вам нельзя волноваться, а мне работать надо. — Она повернулась к управляющему: — Стас, я могу дальше работать?
Стас посмотрел на Романа, потом на юбиляра, потом в пол.
— Иди пока переоденься. Потом решим.
— Да сядьте вы с нами, — Геннадий Борисович махнул рукой на стол. — Тамара, скажи им, пусть приборы...
— Нет, спасибо, — сказала Оксана. — Я на смене.
Она взяла поднос, потому что бросать его посреди зала было как-то неправильно, и пошла к служебной двери. Шла ровно, не быстро, и только за дверью, в коридоре, где пахло жареным луком и хлоркой, прислонилась к стене и расплакалась. Плакала недолго, минуты две. Потом пришла Лена с коробкой из-под чая, полной булавок.
— Давай заколю. Повернись.
— Ты чего полезла? — спросила Оксана, шмыгая носом.
— А чего она. — Лена воткнула булавку, потом вторую. — Я сначала испугалась. А потом этот вошёл, и как-то... Ну, вошёл же. Значит, можно.
Оксана хотела сказать, что это нечестно: можно стало только оттого, что вошёл человек с деньгами. Но Лена старательно сопела над её плечом, и говорить такое было стыдно.
Стас заглянул в подсобку минут через пятнадцать.
— Оксан, ты домой езжай. Сегодня в зал не надо.
— Сам Геннадий Борисович попросил?
— Сын попросил. — Стас потёр переносицу. — Тихо так подошёл и попросил. Банкет его, он платит. Ты пойми.
— А смена?
— Потом разберёмся.
Она переоделась в джинсы и свитер, разорванное платье сложила в пакет из «Пятёрочки» и вышла через служебный вход во двор. За окнами зала играла музыка, кто-то говорил тост. В метро ей досталось место, и всю дорогу она держала пакет на коленях, как будто там лежало что-то живое.
Платье было тёмно-синее, шёлковое, за шесть тысяч девятьсот. Его она купила на распродаже два года назад, к выпускному в медицинском. Потом надевала на свадьбу двоюродной сестры в Кинешме, на защиту подруги и на все банкеты в «Ротонде», потому что форма у них была своя: тёмное платье, фартук, туфли без каблука. Туфли действительно стоптались. Здесь Карина не ошиблась.
Мама позвонила в воскресенье, как каждое воскресенье.
— Ты что такая? Заболела?
— Не выспалась.
— Ты всегда не выспалась. Бросай ты этот ресторан, Оксан. Отец бы...
— Мам, мне за учёбу платить. Сто шестьдесят восемь до первого декабря.
— А сколько есть?
— Девяносто семь.
Мама помолчала. Пенсия у неё была семнадцать тысяч с копейками, и обе это знали.
— Я могу тысяч десять...
— Не надо.
Про платье Оксана рассказывать не стала.
Стас написал в среду, в два часа ночи. Оксана как раз сидела на посту после очередного поступления: бабушка с инсультом, давление двести двадцать, внучка в истерике в коридоре. Сообщение было длинное и вежливое, Стас всегда писал вежливо, когда собирался сделать гадость. На банкеты он её «пока не ставит, сама понимаешь, ситуация». Клиент «выставил претензию» за химчистку платья, девять тысяч, ресторан «вынужден удержать из оплаты смены». Смена стоила четыре пятьсот плюс чаевые, которых ей не досталось. Выходило, что это она ещё должна «Ротонде» четыре с половиной тысячи. «Но мы не будем требовать, — великодушно добавлял Стас, — закроем вопрос».
Оксана перечитала сообщение дважды и положила телефон экраном вниз. Отвечать в два часа ночи на такое было нельзя: она бы написала то, что думает. За стеной кашляла бабушка с инсультом. Оксана пошла смотреть, не стала ли она хуже глотать.
Тамара Ивановна приехала в четверг, днём. Позвонила на пост и попросила позвать «Оксану Сергеевну, доктора». Медсестра Галя передала это с таким выражением лица, что Оксана поняла: к вечеру об этом будет знать всё отделение.
Они сели на банкетку в холле у лифтов. Тамара Ивановна держала на коленях большую картонную коробку с атласной лентой, а сверху на коробке лежал белый конверт.
— Вот, — сказала она. — Это от нас. Платье. Я сама выбирала, размер на глаз, но у меня глаз хороший, я тридцать лет в торговле. И тут... — она тронула конверт, — за беспокойство.
— Тамара Ивановна...
— Подождите, я не всё сказала. — Тамара Ивановна поправила укладку, хотя та держалась мёртво. — Гена хочет вам учёбу оплатить. Вы ему в марте рассказывали, что на платном. Он тогда со всеми разговаривал, ему логопед велела разговаривать, так он всех расспрашивал. Санитарку про внуков, вас про учёбу. И запомнил. Он всё запоминает, когда не надо.
Оксана вспомнила. Был такой вечер, она проверяла у него речь, просила повторять скороговорки, а он вместо скороговорок спрашивал, почему она ходит такая зелёная. Она ответила честно, потому что было одиннадцать вечера и сил врать не осталось.
— Как он? — спросила она.
— Сердится. — Тамара Ивановна вздохнула. — Он тогда посидел минут двадцать и уехал. Гости остались, Рома остался. Дома такое было... Сказал Роме, что свадьбу пусть на свои играет, раз он такой взрослый. Рома хлопнул дверью. Неделю не звонит.
— Из-за меня.
— Из-за себя, — сказала Тамара Ивановна. — Они давно так. Гена, как заболел, отдал Роме магазины на время, а теперь видит, что Рома и без него справляется, и злится. Рома видит, что отец злится, и тоже злится. А тут вы. — Она пожала плечами. — Гене лишь бы было, на чём показать.
Оксана посмотрела на коробку. Лента была шёлковая, дорогая. Наверное, и платье внутри стоило как три её прежних.
— Я не возьму, — сказала она. — Ни платье, ни деньги. И за учёбу не надо.
— Он обидится.
— Он мой пациент. В ноябре у него контрольная МРТ у нас, у Ирины Владимировны, я там тоже буду. Я не хочу, чтобы я была ему должна. И чтобы он мне был должен, тоже не хочу.
— Гордая, — сказала Тамара Ивановна без осуждения, просто называя вещь.
— Нет. Просто платье порвали не вы.
Тамара Ивановна долго молчала, потом убрала конверт в сумку. Оксане показалось, что убрала она его с облегчением. Может, и не показалось.
— Я ему передам, — сказала Тамара Ивановна. — Я, честно говоря, и сама ему говорила, что это... Ну, что девушка молодая, а он человек женатый, разговоры пойдут... — Она махнула рукой и не договорила. — Коробку-то хоть возьмите. Я чек выбросила.
— Отдайте кому-нибудь. Вы же в торговле, вы знаете, кому.
Тамара Ивановна вдруг коротко засмеялась, встала, подхватила коробку и ушла к лифту. Двери закрылись, и Оксана почувствовала, что ей очень жалко эту коробку. Тут же стало стыдно, что жалко.
В пятницу она отпросилась на два часа и поехала в университет, в отдел платного обучения. Там сидела женщина с тремя кольцами на одной руке. Она выслушала Оксану без всякого интереса и протянула бланк заявления на рассрочку.
— Две части. До первого декабря и до первого марта. Справку о доходах приложите. И о составе семьи.
— А если не одобрят?
— Обычно одобряют. Вы же не первая.
Оксана заполняла бланк прямо там, на подоконнике в коридоре, и думала: два года она отработала в «Ротонде», а про рассрочку ни разу не спросила, потому что спросить казалось унизительнее, чем таскать подносы. Почему так, она и сама не понимала.
Лена позвонила в выходные.
— Слушай, у меня знакомая в кейтеринге, им на выездные нужны люди. Свадьбы, корпоративы. Платят меньше, зато сразу, на руки. И Стаса там нет.
— А платье?
— У них форма своя. Чёрные брюки, белая рубашка. Брюки-то у тебя есть?
Брюки были.
Карина пришла через десять дней. Сначала позвонила на пост, и Галя, вернувшись, сказала:
— Там тебя опять. Молодая, на каблуках. Сказала, по личному.
Оксана спустилась в холл первого этажа, где у гардероба стояли три столика и кофейный автомат, а за прилавком пожилая буфетчица продавала пирожки с капустой. Карина сидела за крайним столиком в бежевом пальто, которое здесь, среди бахил и каталок, смотрелось чужим. Кофе она не брала.
— Садись, — сказала Карина. Подумала и поправилась: — Садитесь.
Оксана села.
— Мне сказали извиниться. Я извиняюсь. — Карина говорила быстро, глядя куда-то Оксане в ключицу. — Всё?
— Кто сказал?
— Геннадий Борисович. Сказал, что пока я лично не извинюсь, он на свадьбу не придёт. Рома говорит: переживёт, не придёт и не придёт. А я не хочу, чтобы на моей свадьбе у жениха отца не было. Чтобы все потом шептались, почему. — Она наконец посмотрела Оксане в лицо. — Ясно?
— Ясно. А Роман где?
— В машине. Не пошёл. Сказал, унизительно.
Оксана кивнула. Ей вдруг очень захотелось кофе. Она встала, взяла в автомате два капучино, хотя Карина ничего не просила, и поставила один стаканчик перед ней. Карина дёрнула рукой, то ли отодвинуть, то ли взять, и задела стакан. Он качнулся к краю, но она поймала его снизу раскрытой ладонью, мягко, не расплескав ни капли, и тем же движением вернула на середину стола. Так ловят только руками, которые не одну сотню раз ловили падающее.
Оксана посмотрела на стаканчик, потом на Карину.
— Вы работали в зале.
— Хостес, — ответила Карина после паузы. — Полгода. В Сочи. Не твоё дело.
— Не моё, — согласилась Оксана.
Они помолчали. Буфетчица за прилавком громко пересчитывала пирожки.
— Ну? — сказала Карина. — Принимаешь извинения?
— Нет.
— Тебе жалко, что ли? Скажи ему, что всё нормально, и всё. Мне надо, чтобы он пришёл.
— Скажу, что вы приходили. Скажу, что извинились. А что я простила, не скажу.
— Почему?
— Потому что неправда.
Карина хмыкнула и отпила кофе. Поморщилась: автоматный капучино был сладкий и водянистый.
— Сколько платье стоило? — спросила она вдруг. — Я посчитала, что дешёвое. А сколько?
— Шесть девятьсот. — Оксана подумала и решила, что раз уж спросили, надо говорить всё. — И ещё девять тысяч ресторан с меня удержал. За вашу химчистку. Плюс смену не заплатили, четыре пятьсот. Стас написал, что я им ещё должна, но они «не будут требовать».
Карина поставила стакан.
— Какая химчистка? Я ничего не требовала.
— Мне так написали.
Карина достала телефон, что-то открыла, полистала. Губы у неё стали тонкие.
— Ясно, — сказала она. Кому ясно и что, она объяснять не стала. — Номер телефона дай.
— Зачем?
— Переведу за платье. Остальное не мне переводить.
Оксана продиктовала номер. Через минуту телефон в кармане халата звякнул: «Поступление 6 900 ₽. Карина Андреевна В.». Без сообщения.
— Квиты? — спросила Карина.
— За платье — да.
Карина встала, застегнула пальто, взяла сумку. Сделала два шага к выходу и обернулась.
— Ты ведь тоже думаешь, что ты лучше. Раз доктор.
— Я думаю, что у меня было одно платье, — сказала Оксана.
Карина постояла ещё секунду, будто собиралась ответить, но не ответила и вышла через вращающуюся дверь на улицу, к серой машине у шлагбаума. Через стекло Оксана видела, как она садится, как машина долго стоит и не трогается, а потом трогается резко, с места.
Капучино Карина почти не выпила. Оксана допила свой, выбросила оба стаканчика и пошла наверх. Бабушку с инсультом на следующий день переводили в реабилитацию, надо было писать выписку.
Стас написал в понедельник. Коротко, без обычной вежливости: «Оксана, по химчистке недоразумение, претензия отозвана. Смену переведу сегодня». Вечером пришло четыре тысячи пятьсот. Чаевых не было, но про чаевые Оксана и не спрашивала. Что там было, кто кому звонил, Карина Роману или Роман Стасу, кто на кого кричал, этого она так и не узнала. Ей хватило того, что звонили.
Рассрочку одобрили в среду. В субботу она отработала первую выездную свадьбу с Лениной знакомой, в загородном клубе. Двенадцать часов на ногах в чёрных брюках и белой рубашке. Невеста весь вечер плакала от счастья, жених к полуночи напился и пел в микрофон Лепса. Расплатились сразу, наличными, в конверте, как и обещали.
Геннадий Борисович пришёл на МРТ в середине ноября. Оксана увидела его в коридоре у кабинета Ирины Владимировны: он сидел на стуле, трость между коленей, Тамара Ивановна рядом с папкой снимков. Ходил он, кажется, лучше, чем в октябре. Говорил тоже лучше, почти без растяжки.
— Оксана Сергеевна, — сказал он и попытался встать.
— Сидите.
Она села рядом, на свободный стул. Тамара Ивановна деликатно отошла к автомату с водой.
— Тамара сказала, вы отказались, — сказал Геннадий Борисович.
— Отказалась.
— Гордая.
— Тамара Ивановна тоже так сказала.
— Я ж помочь хотел. — Он постучал тростью по линолеуму. — По-человечески.
— Вы хотели, чтобы Роман видел, — сказала Оксана. Говорить такое пациенту, наверное, не стоило. Но он сам начал.
Геннадий Борисович долго молчал. Потом сказал, глядя на дверь кабинета:
— Может, и так. Одно другому не мешает.
— Не мешает, — согласилась Оксана. — Только мне потом с вами вот тут сидеть.
— Карина к вам приходила?
— Приходила.
— Простили?
— Геннадий Борисович.
— Ладно, ладно. — Он поднял ладонь. — Рома в декабре женится. Двадцатого. Тамара говорит, надо идти. И я пойду. Карина мне написала, что была у вас и что вы её не простили, но она извинилась. Так и написала, честно. Я сначала разозлился, а потом подумал: ишь ты, не соврала. Может, и ничего девка. Посмотрим.
Оксана ничего не сказала. Она смотрела на его лицо: на щеках и на лбу проступили мелкие красные сосуды, которых в октябре не было.
— Давление мерили?
— Мерил.
— Сколько?
— Нормальное.
— Сколько?
— Сто пятьдесят... — Он покосился на неё. — На девяносто пять.
— Таблетки пьёте?
— Пью.
— А шампанское?
— Полбокала. По праздникам.
— А на свадьбе сколько будет?
Геннадий Борисович подумал, честно подумал, она это видела.
— Полбокала, — сказал он.
— Врёте.
— Вру, Оксана Сергеевна, — сказал он и впервые за весь разговор улыбнулся, так же криво, как в марте, когда у него только начала оживать правая половина лица.
