Татьяна уже шагнула к турникетам, когда сквозь грохот поездов услышала жалобное поскуливание. У каменной колонны дрожала пожилая женщина в тонком сером пальто. По её щекам текли слёзы, а в покрасневших руках была зажата картонная коробка с крошечным щенком немецкой овчарки.
Старушка просила совсем немного. Ей срочно требовались лекарства для тяжело больного мужа, и продажа щенка оставалась последней надеждой. Татьяна молча достала кошелёк, протянула сумму в десять раз больше названной и забрала коробку. Женщина только успела прошептать имя щенка — Рыжик — и попросила беречь его.
В тёплой квартире Рыжик не притронулся ни к каше, ни к дорогому корму. Ночами он бродил по пустым комнатам, а потом ложился возле входной двери и тихо скулил, прислушиваясь к каждому шагу на лестничной площадке. С каждым днём щенок становился всё слабее, словно ждал того, кто уже не придёт.
На пятый день Татьяна нашла под его подстилкой клочок старой серой пряжи. Рыжик мгновенно выхватил его, прижал лапами и уткнулся носом в ткань. Только тогда его дрожь прекратилась. Татьяна вспомнила потрёпанное пальто старушки и поняла: тепло, еда и безопасность не могли заменить щенку прежний дом.
В ветеринарной книжке сохранился адрес. В субботу Татьяна посадила Рыжика в спортивную сумку и отправилась на окраину города. За старой дверью её встретила Ирина. Увидев щенка, женщина побледнела, отступила в тесную прихожую и молча провела гостью в единственную комнату.
У заснеженного окна сидел парализованный старик. Одна его рука безжизненно свисала с подлокотника, лицо застыло, а пустой взгляд был прикован к серому двору. Ирина тихо позвала мужа, но тот даже не повернул головы. Казалось, он давно перестал замечать всё вокруг.
Именно в этот момент Рыжик завозился внутри сумки. Он вдруг громко заскулил, словно узнал знакомый запах. Старик едва заметно вздрогнул, а Татьяна, чувствуя, как участился пульс, медленно опустила сумку на пол и потянулась к молнии.
Стоило застёжке разойтись, как щенок рванулся наружу.
Татьяна увидела, что произошло в следующие секунды, затаила дыхание и застыла, не в силах произнести ни слова...
Рыжик выскочил из сумки и сразу шлёпнулся. Лапы разъехались на гладком линолеуме, он проехал на животе до самого кресла, вскочил и полез вверх. Кресло было высокое, щенок срывался, царапал когтями обивку и скулил уже не жалобно, а сердито, будто ругался, что его так долго не пускали. Наконец он дотянулся до свисавшей руки и стал её облизывать, торопливо, с причмокиванием, от пальцев до запястья.
Старик повернул голову. Медленно, словно шея у него заржавела. Взгляд сполз с окна, прошёл по стене, по полу и остановился на рыжем пятне у его ног. Губы дрогнули. Левая рука, та, что лежала на колене, поползла вниз по ноге, нащупала щенячью голову и легла на неё. Пальцы зарылись в шерсть.
— Ы-ы, — сказал старик. Подумал и повторил громче: — Ры-ы...
По его неподвижной половине лица потекли слёзы, а вторая половина сморщилась, и Татьяна не сразу поняла, что это улыбка.
Ирина опустилась на пол прямо там, где стояла. Она закрыла рот ладонью и сидела так, раскачиваясь, пока Рыжик не бросил хозяйскую руку и не кинулся к ней. Тогда она обхватила щенка обеими руками, прижала к груди и заплакала в голос, не стесняясь чужого человека.
Татьяна стояла в пальто посреди комнаты и не знала, куда себя деть. На подоконнике лежали таблетки, разложенные по коробочке с днями недели. Над диваном висел ковёр, на стене — фотография молодого мужчины в форме, рядом с ним сидела крупная чёрная овчарка. На спинке стула висел недовязанный серый носок, и от него к клубку тянулась нитка.
Потом они сидели на кухне, такой тесной, что Татьяне пришлось поджать ноги, чтобы Ирина могла открыть духовку. Ирина достала из духовки противень с пирожками с капустой, явно испечёнными не для гостей, и поставила на стол. Руки у неё всё ещё тряслись.
— Это Колин, — сказала она про щенка, хотя Татьяна и так уже поняла. — Он у соседки с третьего этажа взял, в октябре. У неё сука ощенилась, раздавала. Я говорю: Коль, куда нам, нам за семьдесят. А он: последняя. Альма у нас прошлой весной умерла, четырнадцать лет с нами прожила. Он тридцать лет в охране на заводе отработал, кинологом. Без собаки он как без рук.
Она осеклась, поняв, что сказала, и махнула рукой.
— А в ноябре инсульт. Утром встал, пошёл в туалет и упал. Три недели в больнице. Выписали вот такого. Правая сторона не работает, говорить не может. И не хочет ничего. Я с ложки кормлю, он отворачивается. Врач говорит: депрессия после инсульта, это бывает. А я одна. Его переворачивать надо, мыть, таблетки, давление мерить. А щенок маленький, лужи, гулять просится. Я с ним выйду на десять минут, а сама думаю: вдруг Коля там упадёт, вдруг его вырвет. И таблетки эти... — она кивнула в сторону комнаты. — Одни от давления, другие кровь разжижать, третьи для сосудов. Пенсии на всё не хватает.
— А дети? — спросила Татьяна.
— Сын в Сургуте. Деньги шлёт, когда может. У него трое, ипотека. Приезжал, когда Колю выписывали, неделю пожил и уехал. Говорит: мам, может, в пансионат? А какой пансионат, Коля ж там помрёт за месяц.
Она помолчала, вытерла крошки со стола в ладонь.
— Это я пряжу ему положила. От Колиного свитера. Я свитер распустила, хотела носки ему вязать, у него нога мёрзнет, которая не работает. Рыжик всё время на этом свитере спал, у Коли на коленях. Я подумала: пусть хоть запах будет.
— Он у меня пять дней не ел, — сказала Татьяна.
Ирина подняла на неё глаза и испугалась.
— Совсем?
— Воду пил. Немного.
— Господи, — сказала Ирина. — Я ж думала, у вас ему лучше будет. Вы такая... — она поискала слово, — приличная. Тридцать тысяч дали. Я на эти деньги сиделку на два дня брала, Колю в поликлинику на томографию возили. И лекарства на месяц вперёд купила. Я вам верну, вы не думайте.
— Я не за этим приехала.
— Я понимаю, что не за этим. Всё равно верну.
Из комнаты донёсся визг, потом что-то упало. Обе бросились туда. Рыжик стащил с кресла плед и теперь возился в нём, а Николай Степанович смотрел на него сверху и издавал короткие хриплые звуки. Он смеялся.
— Оставьте его, — сказала Татьяна в прихожей, когда уже застегнула сапоги. — Он ваш. Он у меня умрёт.
Ирина долго молчала, перебирая пуговицы кофты.
— Не могу я его оставить, — сказала она наконец. — Вы видели, какая у него лапа? Это овчарка. К лету он будет сорок килограмм. Ему гулять надо по два часа, а я в магазин бегом бегаю, пока Коля спит. Я его на поводке не удержу. Он меня по льду протащит, и всё, кто тогда Колю переворачивать будет?
— А если я буду с ним гулять?
— Вы где живёте?
Татьяна назвала район. Ирина горько усмехнулась.
— Это ж через весь город.
— Час двадцать. Метро и автобус. Я посчитала, пока ехала.
— А работа у вас?
— Работа до шести. По вечерам могу. И в выходные.
— Зачем вам это? — спросила Ирина прямо, без благодарности, даже с подозрением.
Татьяна и сама не знала, как ответить. Сказать, что двадцать лет хотела собаку и всё было некогда, а потом стало можно, но оказалось не с кем? Сказать, что пять ночей слушала, как щенок скулит у двери, и сама почти не спала? Это всё было правдой, но объясняло мало.
— Я его купила, — сказала она. — Значит, отвечаю.
Ирина посмотрела на неё внимательно, как смотрят на продавщицу, которая слишком охотно уступает в цене. Но кивнула.
Так началась у Татьяны новая жизнь, хотя сама она так это не называла. В будни она выходила с работы в шесть, спускалась в метро, ехала до конечной, потом стояла на остановке, где автобус ходил когда вздумается, и к половине восьмого звонила в знакомую дверь. Рыжик узнавал её шаги ещё на лестнице и начинал лаять тонким, срывающимся голосом. Она надевала на него шлейку, купленную в зоомагазине у работы, и они шли во двор, мимо гаражей, к пустырю за трансформаторной будкой, где можно было отпустить его побегать по снегу. Рыжик носился кругами, проваливался в сугробы по уши, приносил ей палки и тут же отнимал обратно. Татьяна в своих городских сапогах на каблуке мёрзла так, что не чувствовала пальцев, и через неделю купила себе валенки с калошами. На работе их не видел никто, она переобувалась на остановке.
Возвращались они к ужину. Ирина ставила на стол суп, и отказаться было нельзя: Ирина обижалась. Борщ у неё был густой, со шкварками, совсем не такой, какой Татьяна варила себе раз в неделю в маленькой кастрюльке. Николай Степанович сидел в кресле, Рыжик лежал у него в ногах, и старик опускал на него левую руку, как будто проверял, на месте ли.
Через две недели пришла инструктор лечебной физкультуры из поликлиники, молодая девушка с усталым лицом. Посмотрела на Николая Степановича, на щенка и сказала:
— Собака — это хорошо. Пусть он её гладит. И больной рукой пусть пытается, вы ему помогайте. И мячик ему кидать давайте, левой.
Мячик Рыжик приносил исправно, но отдавать не хотел. Николай Степанович тянул мяч к себе, щенок рычал и упирался, и старик рычал на него в ответ. Ирина сначала пугалась, потом махнула рукой.
— Пусть рычат, — сказала она. — Он со мной так не разговаривает.
Говорить Николай Степанович начинал трудно, по слову. Первым словом после «Рыжика» было «гулять». Он говорил его каждый раз, когда Татьяна появлялась на пороге, сам, не дожидаясь, и кивал на щенка. Вторым было «ешь», которое он сказал Ирине, когда та в очередной раз села с ним рядом без тарелки. Ирина ушла на кухню и долго не возвращалась.
Инструктор из поликлиники приходила ещё один раз, а потом сказала, что больше не может: у неё сорок человек на участке и очередь на месяц вперёд. Татьяна нашла через знакомых массажиста, который работал с инсультниками на дому, и договорилась на десять сеансов. Об этом она сказала Ирине уже потом, когда всё было оплачено.
Ирина помрачнела.
— Это сколько стоит?
— Неважно.
— Мне важно.
— Ирина Павловна, я одна живу. Мне деньги тратить не на кого.
— Так заведите кого-нибудь, — отрезала Ирина. Потом посмотрела на мужа, который слушал, и смягчилась. — Ладно. Для Коли. Но десять раз, не больше. И не надо мне больше ничего покупать, я не нищая.
Татьяна поняла это так, что покупать надо незаметно. Пачка корма, которую она приносила, теперь стояла в прихожей как будто сама собой. Пелёнки она привозила, говоря, что их отдали на работе. Ирина делала вид, что верит.
На работе в бухгалтерии заметили перемену. Лена из соседнего кабинета, которая знала всё обо всех, однажды поймала её у кулера.
— Тань, ты похудела. И уходишь ровно в шесть, как из пушки. У тебя кто-то появился?
— Появился, — сказала Татьяна. — Овчарка и двое пенсионеров.
Лена решила, что это шутка, и обиделась, что Татьяна не хочет рассказывать.
Дома Татьяна теперь бывала только ночью. Квартира, которую она когда-то с такой радостью обставляла после развода, стояла чистая и тихая, и от этого казалась нежилой. Иногда она ловила себя на том, что прислушивается к лестнице, как Рыжик когда-то. Пока ехала в метро, засыпала, проезжала свою станцию, возвращалась. В феврале она подхватила простуду, но ездить не перестала, только носила с собой бумажные платки и не снимала маску у Ирины в квартире, чтобы не заразить Николая Степановича.
Рыжик рос так быстро, что это было видно от недели к неделе. Уши, которые сначала висели лопухами, однажды встали торчком, сначала одно, а через два дня другое. Лапы стали толстые, как у медвежонка. Он больше не умещался у Николая Степановича на коленях, хотя каждый день пытался туда забраться, и Ирина кричала на него, что он хозяину ногу отдавит. Он сгрыз её тапку, ножку табуретки и угол коврика в прихожей. Когда Татьяна приходила, он прыгал на неё так, что она отлетала к двери.
— Фу, — говорила Ирина. — Рыжик, фу!
Рыжик не слушал.
Татьяна посмотрела в интернете видео и стала учить его командам. Он оказался сообразительным, через неделю садился по слову «сидеть» и подавал лапу. Николай Степанович смотрел на это внимательно, и однажды, когда Рыжик в очередной раз сел перед Татьяной и уставился ей в лицо, ожидая сушку, старик сказал ей:
— Руку... ниже. Не над головой. Он прыгать... будет.
Это была самая длинная фраза за всё время. Татьяна опустила руку, и Рыжик действительно не прыгнул. Николай Степанович кивнул и сказал ещё:
— Хорошо.
Ирина стояла в дверях кухни с полотенцем. Она ничего не сказала, но в тот вечер не налила Татьяне супа. Сослалась, что не успела сварить.
Потом было ещё несколько таких мелочей, на которые Татьяна старалась не обращать внимания. Ирина звонила ей на работу посреди дня: Рыжик что-то проглотил, может, носок, а может, и нет, что делать? Татьяна выходила в коридор, искала в интернете, звонила в ветклинику, перезванивала. Через час Ирина сообщала, что носок нашёлся под диваном. Звонила вечером, когда Татьяна уже подходила к метро: купите по дороге хлеба, у нас не успела. Звонила в одиннадцать ночи, просто сказать, что Коля сегодня сам держал ложку. Татьяна радовалась, и при этом понимала, что её день теперь принадлежит не ей. Она не жаловалась. Ей казалось, что жаловаться в её положении стыдно: у неё тёплая квартира, зарплата и две работающие руки.
Сорвалось всё в начале марта. На работе началась проверка, и Татьяна два дня подряд сидела до девяти. В первый день она позвонила и предупредила. Во второй день закрутилась и не позвонила, а когда вспомнила, телефон был выключен: села батарейка. Она приехала к Ирине почти в одиннадцать вечера и увидела её на кухне с ногой на табуретке. Щиколотка распухла, на ней лежал пакет с замороженной капустой.
— Сама вышла, — сказала Ирина, не глядя на неё. — Он скулил, дверь грыз. Я и вышла. У подъезда лёд, а он кошку увидел.
— Почему вы мне не позвонили?
— Звонила. Пять раз.
— У меня телефон сел. Ирина Павловна, давайте в травмпункт, там может быть перелом...
— Нет там перелома. Я пальцами шевелю.
— Всё равно надо снимок...
— А Колю кто уложит? Вы? Вы его хоть раз переворачивали? Вы его мыли? Вы приходите, погуляете, похвалите, и вам все тут рады, вам Коля слова говорит, собака вам лапу даёт. А потом вы уезжаете в свою квартиру. А я тут с ним одна, и с ним одна, — она ткнула пальцем в сторону комнаты, где лежал Рыжик. — Купили щенка, купили массажиста, и нас купили. Барыня.
Татьяна почувствовала, как у неё горит лицо.
— Я вам ничего не должна, — сказала она тихо.
— Вот и не ходите.
Татьяна уложила Николая Степановича сама. Это оказалось тяжелее, чем она думала: он был худой, но тяжёлый, неповоротливый, и она с непривычки едва не уронила его на край кровати. Он смотрел на неё и молчал. Ирина из кухни не вышла. Татьяна вызвала такси, потому что автобусы уже не ходили, отдала за дорогу столько, сколько стоил бы её недельный обед, и всю дорогу смотрела в одну точку.
Неделю она не ездила. Вечерами приходила домой в шесть сорок, переодевалась и не знала, что делать. Включала телевизор, выключала. Готовила себе ужин и не ела. На третий день позвонила Ирине сама, но та не взяла трубку. На четвёртый Татьяна позвонила соседке с третьего этажа, у которой Николай Степанович когда-то взял щенка, — её номер Ирина однажды давала на всякий случай. Соседка сказала, что Ирина ходит, прихрамывает, а с собакой гуляет её внук, школьник, за двести рублей. Пёс тащит его по всему двору.
— А вы та женщина, которая с ним гуляла? — спросила соседка. — Ирина про вас говорила.
— Что говорила?
— Да ничего плохого. Говорила, что вы её, наверное, жалеете. Она не любит, когда её жалеют. Она со всеми так.
Татьяна поблагодарила и положила трубку. Слово «жалеете» не давало ей покоя. Она пыталась честно спросить себя, жалела ли она Ирину, и выходило, что да. Жалела, когда та плакала у колонны в метро, жалела, когда она сидела на полу с Рыжиком на руках. А потом жалеть перестала, потому что некогда было. Она просто ездила, потому что так было нужно, и всё. Но Ирине, наверное, от этого было не легче.
В субботу утром ей позвонили с Ирининого номера. Голос был сухой.
— Коля просит, чтобы вы приехали. Поговорить хочет.
— Как ваша нога?
— Нормально. Приезжайте к двенадцати. В двенадцать у него массаж кончается, он после массажа добрый.
Рыжик встретил её так, будто они не виделись год. Он взвыл, бросился на неё и сбил бы с ног, если бы она не схватилась за вешалку. Он подрос и за эту неделю, или ей так показалось. Ирина держала его за ошейник и бранила, но без злости.
Николай Степанович сидел в кресле. Массажист уже ушёл, на столе лежали его визитка и талон с отметкой. Восьмой сеанс из десяти. Старик был выбрит, причёсан, в чистой рубашке, и Татьяна поняла, что Ирина готовила его к этому разговору с утра.
— Садись, — сказал он, и Татьяна села на табуретку напротив.
Он долго собирался с силами. Слова у него по-прежнему выходили по одному, с паузами, как будто каждое он доставал откуда-то с антресолей.
— Забери, — сказал он и кивнул на Рыжика.
— Николай Степанович...
— Подожди, — он поднял левую руку. — Ему гулять. Пять раз. Маленькому — пять. Потом три. По часу. Не по двору. В лес. Бегать. Ему работа нужна. Голова. Понимаешь?
— Понимаю.
— Тут ему... — он поискал слово, не нашёл и обвёл комнату рукой. — Он тут сидит. Грызёт. Ира падает. Я не могу. — Он помолчал. — Пока не могу.
Ирина стояла в дверях и плакала, но молча, вытирая слёзы концом фартука.
— А вы? — спросила Татьяна. — Он же вас поднял. Ваша жена говорила, вы до него ни на что не смотрели.
Николай Степанович посмотрел на неё долгим взглядом. Половина его лица была неподвижна, а в другой половине было что-то похожее на насмешку.
— Привози, — сказал он. — По субботам. Я посмотрю... как учишь. Руку ниже держишь.
— А если вам станет хуже? Без него?
— Не станет, — сказала Ирина из дверей неожиданно твёрдо. — Я его сама буду гонять. Он у меня по коридору с ходунками пойдёт. Массажист сказал, через месяц можно ходунки пробовать. Мы уже договорились.
Николай Степанович кивнул и закрыл глаза. Разговор утомил его так, будто он разгрузил машину.
На кухне Ирина достала из ящика стола конверт, обычный почтовый, с маркой, которую не наклеили.
— Это вам.
Татьяна открыла. Внутри лежали две тысячные купюры.
— Ирина Павловна, ну зачем...
— Это с пенсии. Каждый месяц буду давать, пока всё не верну. Тридцать тысяч минус три, которые я просила. Двадцать семь. И за массаж ещё. Сколько массаж стоит?
— Я не скажу.
— Не говорите. Я у массажиста спрошу.
Татьяна посмотрела на конверт. Ей хотелось положить его обратно на стол, придавить сахарницей и уйти. Она знала, что Ирине эти две тысячи нужнее, чем ей, что на них можно купить лекарства на неделю, что Ирина, наверное, считала каждую копейку, когда их откладывала. Но она также видела, как Ирина держит спину, как смотрит, не моргая, и понимала, что, если она сейчас откажется, то опять станет барыней, которая всех купила.
— Хорошо, — сказала она и убрала конверт в сумку.
Ирина выдохнула и как будто стала меньше ростом.
— Вы меня простите за тот раз, — сказала она, глядя в сторону. — Я не со зла. Я просто устала.
— Я знаю.
— Ничего вы не знаете, — сказала Ирина, но уже совсем без злости. — У вас таких нет, вам не понять. Ну и слава Богу, что нет.
Она налила Татьяне борща.
Собирали Рыжика вместе. Миску, мячик, обгрызенный резиновый шланг, который он почему-то любил больше всех игрушек. Ирина подумала и положила в пакет свитер, вернее, его остатки, от которых она так и не успела довязать второй носок.
— Пусть берёт. Я Коле другие носки свяжу, из новой пряжи. Эта всё равно колючая.
Рыжик понял, что происходит, только на лестнице. Он остановился на площадке, упёрся лапами и оглянулся на дверь. Ирина стояла в дверях, держась за косяк, и не уходила. Из комнаты донёсся хриплый голос Николая Степановича. Слов было не разобрать, но Рыжик насторожил уши, постоял ещё секунду, а потом повернулся и пошёл вниз за Татьяной, не натягивая поводок.
— В субботу к двенадцати, — крикнула ей вслед Ирина. — И корм свой дорогой не везите. Он у вас его всё равно не ест.
— Теперь ест, — ответила Татьяна снизу. Она не была в этом уверена.
В тот вечер Рыжик долго ходил по её квартире, обнюхивал углы, обнюхал шкаф в прихожей, тумбочку, сапоги, валенки с калошами, которые она поставила к двери. Татьяна насыпала ему корма и ушла на кухню, чтобы не стоять над душой. Через несколько минут она услышала, как миска заскрежетала по плитке. Когда она вернулась, миска была пустая, а Рыжик лежал у входной двери, положив морду на серый свитер, и слушал лестницу.
Спал он всё равно у двери. Но миску вылизал до блеска, и Татьяна решила, что на первый раз этого достаточно.
