18-летняя девушка сидела у детского дома с новорождённой дочкой и одной сумкой и плакала. Родители запретили ей делать аб0рт, а теперь велели выметаться из их дома. Мимо проходил мужчина и, услышав плач, сказал: «Не отдавай дочку, лучше согласись на моё предложение...
Мать выставила спортивную сумку на лестничную площадку и перегородила дверь. Ира прижала к груди новорождённую Нину и посмотрела на отца. Он стоял в коридоре, опустив глаза. Ещё недавно родители запрещали ей делать аборт и обещали вместе растить ребёнка. Теперь мать велела жить самостоятельно. Дверь закрылась прежде, чем восемнадцатилетняя девушка успела что-нибудь сказать.
Сначала её пустила одноклассница. Но на третий вечер и там отвели глаза: слишком тесно. Потом были три ночи на вокзале — с дочкой на руках, одной сумкой под ногами и страхом уснуть слишком крепко. Утром Ира раскрыла банку смеси и пересчитала остатки. Четыре мерные ложки. Ещё два кормления.
На скамейке в зале ожидания она написала заявление. Переписывала трижды, старательно выводя каждую букву: «Прошу временно поместить моего ребёнка». Временно — только пока найдёт работу и снимет комнату. На этом слове она задерживалась всякий раз, когда перечитывала лист. Затем складывала его и проверяла, не проснулась ли Нина.
У зелёных ворот детского дома Ира просидела сорок минут. Дважды вставала, подхватывала сумку — и снова опускалась на холодную лавочку. До калитки оставалось несколько шагов. Она смотрела на неё, но подойти не могла. Под чужой просторной курткой тихо дышала дочь.
Потом Нина завозилась и заплакала. Ира торопливо полезла за бутылочкой, выронила заявление, подхватила его онемевшими пальцами. Крышка никак не поддавалась. Детский крик становился настойчивее, и девушка, всю неделю сдерживавшая слёзы, вдруг всхлипнула сама — громко, совсем по-детски.
Мужчина в тёмно-сером пальто уже направлялся к калитке, но, услышав плач, остановился. Несколько секунд стоял спиной, потом обернулся и подошёл. Молча открутил крышку бутылочки, вернул её Ире. Только когда Нина наконец затихла, девушка подняла на незнакомца опухшие от слёз глаза.
Она пробормотала благодарность и отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Но мужчина не уходил. Его взгляд задержался на листе с аккуратным почерком. Ира поспешно прижала заявление к себе, словно её застали за чем-то постыдным.
Он посмотрел на ребёнка, затем снова на неё и негромко произнёс: «Не отдавай дочку. Лучше согласись на моё предложение»...
Ира отодвинулась на край лавочки. Она за эту неделю наслушалась всякого. На вокзале к ней дважды подсаживались мужчины, один предлагал «переночевать у него, места много», другой просто сидел рядом и смотрел на Нину так, что Ира ушла в другой зал. Она крепче прижала дочь и ничего не ответила.
— Моей матери нужна сиделка, — сказал мужчина, будто не заметил, как она отодвинулась. — Ей семьдесят восемь, три года назад был инсульт. Ходит с ходунками, правая рука плохо слушается. Живёт одна. Комната, еда, пятнадцать тысяч в месяц. Ребёнок будет с тобой.
— Почему я? — спросила Ира. Голос у неё сел и звучал хрипло.
— Потому что ты сидишь здесь, — ответил он и кивнул на зелёные ворота. — Я тут работаю. Завхоз. Двадцать лет. Можешь спросить на вахте: Савельев Григорий Андреевич.
Он не стал ждать ответа, прошёл в калитку и скрылся за дверью с табличкой. Ира посидела ещё минуту, потом поднялась, перекинула сумку через плечо и пошла следом. На вахте сидела полная женщина в вязаной жилетке и разгадывала сканворд.
— Савельев? Андреич-то? — она подняла глаза поверх очков. — Наш. А тебе он зачем?
— Он сиделку ищет. Для матери.
— А-а, — протянула вахтёрша и посмотрела на свёрток у Иры на руках. — Ну, ищет, да. Третью уже. Мамаша у него с характером.
Больше она ничего не сказала, только проводила Иру долгим взглядом, когда та вернулась на лавочку. Григорий Андреевич вышел минут через двадцать, с папкой под мышкой. Ира встала ему навстречу.
— У меня четыре мерные ложки осталось, — сказала она. — Смеси. На два кормления.
Он кивнул так, будто именно это и ожидал услышать.
По дороге он остановил машину у аптеки и спросил, какую смесь брать. Ира назвала ту, что давали в роддоме, самую дешёвую. Он вынес две банки и упаковку подгузников, положил на заднее сиденье рядом с её сумкой и ни слова не сказал про деньги. Только в машине, когда они стояли на светофоре, он заговорил, глядя на дорогу:
— Там у нас в прошлом году девочка была. Тоже временно оставила. Написала, что заберёт, как устроится. Пришла через два года. А его уже усыновили, в другой город. Она в коридоре на полу сидела, мы её втроём поднимали.
Ира промолчала. Заявление лежало у неё во внутреннем кармане куртки, и ей казалось, что он видит его сквозь ткань.
— Только сразу скажу, — продолжил Григорий Андреевич. — Мама у меня не сахар. Две сиделки ушли. Одна через неделю, другая через месяц. Нормальной, с опытом, надо платить сорок пять тысяч, а у меня столько нет. Так что я не добрый, ты не думай. Мне просто деваться некуда.
— А жена ваша знает? — спросила Ира.
— Узнает, — сказал он и включил поворотник.
Антонина Павловна жила на пятом этаже хрущёвки без лифта. Григорий Андреевич нёс сумку и пакет из аптеки, Ира — Нину, и на третьем этаже у неё задрожали колени. Дверь открылась своим ключом. В квартире пахло лекарствами и жареным луком, громко работал телевизор. В большой комнате в кресле у окна сидела маленькая сухая старуха в байковом халате, рядом стояли ходунки.
— Мам, это Ира, — сказал Григорий Андреевич. — Она будет у тебя жить.
Антонина Павловна убавила звук левой рукой. Посмотрела на Иру, потом на свёрток, потом на сына.
— С дитём? — спросила она. Говорила она чуть смазанно, но каждое слово выходило отчётливым и тяжёлым. — Ты с ума сошёл, Гриша.
— Не сошёл.
— Сколько ей лет?
— Восемнадцать, — ответила Ира сама.
— Восемнадцать, — повторила старуха так, будто записывала цифру в ведомость. — И где ты её нашёл?
Григорий Андреевич не ответил. Он прошёл в маленькую комнату, открыл форточку, вытащил из шкафа чистое бельё и бросил на диван. Потом показал Ире на кухне, где таблетки, где тетрадь с давлением, где ключи от почтового ящика. Таблетки в восемь, в два и в восемь вечера. Давление утром и вечером, записывать. В туалет мама ходит сама, но рядом надо стоять. Мыться — по субботам, он приедет и поможет.
— Квитанции она проверяет, — сказал он напоследок. — Все. Из магазина, из аптеки. Бухгалтером сорок лет проработала на заводе. Чеки не выбрасывай.
Он уехал в начале девятого. Ира развела смесь, покормила Нину, уложила её на диван, обложив подушками, и долго сидела рядом в темноте. Из большой комнаты бормотал телевизор. Потом его выключили, и в стену постучали палкой.
— Иди сюда, — позвала Антонина Павловна.
Ира вошла. Старуха сидела на кровати, уже без халата, в ночной рубашке.
— Таблетку вечернюю ты мне дала?
— Дала. В восемь.
— Какую?
Ира назвала. Антонина Павловна кивнула.
— Ночью я встаю один раз, около трёх. Если твоя заорёт, укачивай на кухне. Я плохо засыпаю.
— Хорошо.
— И свет в коридоре не выключай.
Нина проснулась в половине первого, потом в три, потом в пять. В три Ира услышала, как в большой комнате скрипнули ходунки, выскочила с дочкой на руках и остановилась в коридоре, не зная, куда её деть. Антонина Павловна посмотрела на них из дверного проёма.
— Положи и иди сюда. Не съест её никто за две минуты.
Так прошла первая неделя, а за ней вторая. Ира научилась различать, когда Антонина Павловна стучит палкой, потому что ей что-то нужно, а когда просто от раздражения. Научилась варить овсянку без комков — первую кастрюлю старуха отодвинула, не попробовав. Научилась ставить ходунки так, чтобы правая нога не цеплялась за порог в ванной. Чеки она складывала в жестяную коробку из-под печенья, и раз в несколько дней Антонина Павловна высыпала их на одеяло и перебирала левой рукой, шевеля губами.
— Хлеб по сорок девять, — говорила она. — А в «Магните» по сорок два. Ноги молодые, дойдёшь.
— Там с коляской не заехать, ступеньки.
— Значит, без коляски.
Коляску привёз Григорий Андреевич на третий день — старую, синюю, с потёртой ручкой. Сказал, что от соседей по даче. Каждый раз, когда Ира шла гулять, она стаскивала её с пятого этажа, а потом поднимала обратно. Нину носила отдельно, чтобы не уронить. К вечеру руки гудели так, что она не могла держать бутылочку и кормила дочь, положив её себе на колени.
Однажды, когда Ира стояла у плиты, Нина раскричалась в коляске, которую выкатили в большую комнату, чтобы дочка была на виду. Ира бросилась было к ней, но остановилась на пороге. Антонина Павловна держала ручку коляски здоровой рукой и качала её взад-вперёд, глядя в телевизор. Нина затихала.
— Котлеты подгорят, — сказала старуха, не оборачиваясь.
Ира вернулась к плите.
Григорий Андреевич приезжал через день, после работы. Привозил продукты по списку, который Ира писала с вечера, проверял тетрадь с давлением, разговаривал с матерью о чём-то на кухне, плотно закрыв дверь. В конце второй недели он приехал с женой. Лена оказалась высокой, коротко стриженной женщиной в дорогом пуховике. Она прошлась по квартире, заглянула в холодильник, в ванную, в маленькую комнату, где на диване спала Нина.
— Сколько тебе, ты говорила? — спросила она Иру.
— Восемнадцать.
— Нашему Димке двадцать, — сказала Лена то ли Ире, то ли себе.
Потом они с Григорием Андреевичем ушли на кухню. Стены в хрущёвке были тонкие, и Ира, переодевая Нину, слышала каждое слово.
— Гриш, ну ты посмотри на неё. Она же сама ребёнок. Это на месяц. Сбежит.
— Те две не сбежали? С опытом которые.
— Те хоть знали, что делать. А если у неё что с ребёнком? Ты отвечать будешь?
— Лен, а ты маму к нам возьмёшь?
На кухне стало тихо. Потом Лена сказала что-то неразборчиво, и они вышли. Прощаясь, Лена сунула Ире в руку пакет с детскими вещами — распашонки, ползунки, вязаная шапочка. «Мне одна знакомая отдала», — сказала она, но вещи были старые, переложенные мешочком с лавандой, и Ира подумала, что никакой знакомой не было.
С отцом Ира встретилась на третьей неделе. Она написала ему сама, коротко: «Пап, мне нужно свидетельство Нины и полис. Без них ничего не оформить». Он ответил через час: «Завтра в шесть у аптеки на Садовой. Матери не говори». Ира хотела написать, что матери она ничего говорить и не собирается, но не стала.
Он пришёл в своей рабочей куртке, с прозрачной папкой. В папке лежали свидетельство о рождении, полис, СНИЛС Нины, Ирин аттестат. Отдельно, в конверте, восемь тысяч. И пачка подгузников, на размер больше, чем нужно.
— Это на вырост, — сказал отец, увидев, как она смотрит на пачку.
Он попросил подержать Нину. Ира вытащила дочку из коляски и отдала. Отец держал её неловко, на вытянутых руках, потом прижал и долго молчал.
— Она отойдёт, — сказал он наконец. — Мать. Ты же её знаешь.
— Она знает, что ты здесь?
— Нет.
— Пап, я на вокзале три ночи спала.
Отец кивнул, не поднимая глаз, — так же, как стоял тогда в коридоре. Ира забрала у него Нину и уложила обратно. Ей хотелось, чтобы он сказал что-нибудь ещё, хоть что-нибудь, но он только поправил на внучке одеяло и пошёл к остановке. Начинался дождь, и Ира, поднимая коляску на пятый этаж, думала не об отце, а о том, что свидетельство надо положить в пакет, чтобы не намокло.
Для пособия нужна была регистрация. Ира долго не решалась заговорить об этом, а когда решилась, Антонина Павловна сначала молчала, потом велела принести из шкафа коробку с документами на квартиру.
— Временную, — сказала она. — На год. Не больше.
Ира кивнула. Слово было то же самое, что в её заявлении, и она невольно задержалась на нём, как тогда, на скамейке. Через неделю Григорий Андреевич отвёз их обеих в МФЦ: мать нужно было вести под руку, ходунки не помещались в машину. Антонина Павловна расписалась левой рукой, кривой закорючкой, и долго смотрела на свою подпись.
— Раньше у меня почерк был лучше, чем у тебя, — сказала она Ире на обратном пути.
Пособие начислили через месяц. Сумма была небольшая, но это были её собственные деньги, и Ира первым делом купила дочке комбинезон на зиму — не на вырост, а по размеру. Чек положила в коробку из-под печенья, хотя Антонина Павловна такие чеки не проверяла.
Артёму Ира написала ещё с вокзала, на вторую ночь. Он прочитал и не ответил. Потом она увидела, что он удалил фотографию со своей страницы, и больше не писала.
На седьмой неделе у Нины начались колики. Она кричала по вечерам по два, по три часа, выгибалась, краснела, и ничего не помогало — ни тёплая пелёнка на животе, ни укропная вода, которую Ира купила в аптеке. В ту ночь Ира ушла с ней на кухню и плотно прикрыла дверь, чтобы не разбудить Антонину Павловну. Она ходила по кухне взад-вперёд, четыре шага в одну сторону, четыре в другую, и пела Нине что-то без слов. В начале третьего из коридора донёсся глухой удар.
Антонина Павловна лежала на полу у двери в туалет. Ходунки опрокинулись. Над правой бровью была рассечена кожа, кровь заливала глаз. Старуха смотрела на Иру снизу и молчала.
— Почему вы меня не позвали? — Ира опустилась на колени, Нина у неё на руках продолжала кричать.
— Ты была занята, — сказала Антонина Павловна.
Скорая приехала через сорок минут. Фельдшер, молодой парень с усталым лицом, обработал рассечение, проверил руки и ноги, посветил фонариком в глаза. Перелома не было. Он предложил ехать в больницу, понаблюдаться, на случай сотрясения. Антонина Павловна отказалась и расписалась в бумаге своей закорючкой. Фельдшер посмотрел на Иру, на Нину, которая уже затихла, и спросил:
— Вы ей кто?
— Сиделка, — ответила Ира.
Григорий Андреевич приехал без двадцати четыре, в спортивных штанах под пальто. Он прошёл к матери, посидел у её кровати, потом вышел на кухню. Ира стояла у окна. Она ждала, что он будет кричать, но он сел на табуретку, положил руки на стол и долго смотрел на них.
— Я тебя не виню, — сказал он. — Правда. Ты и так за двоих тут.
— Она не позвала. Я была на кухне с Ниной, дверь закрыла…
— Знаю. Она никого никогда не зовёт. — Он потёр лицо. — Ира, так не получится. Я давно смотрел пансионаты. Есть один за городом, нормальный, там медсестра круглосуточно. Утром позвоню.
— А я?
— До конца месяца живите, конечно. Я помогу комнату найти. Денег дам на первое время.
Из большой комнаты донёсся голос Антонины Павловны, неожиданно громкий:
— Меня спросить забыл.
Григорий Андреевич встал и подошёл к двери.
— Мам, я тебя спрашиваю три года. Ты мне каждый раз одно и то же отвечаешь.
— Значит, ещё раз отвечу.
Он не стал продолжать. Уехал в шесть утра, а в девять позвонил и сказал, что место в пансионате есть с понедельника, шестьдесят пять тысяч в месяц, и что он подумает, где взять деньги. Голос у него был такой, будто он не спал всю ночь, и Ира понимала, что так оно и было.
Днём она сделала то, чего не делала с того вечера, когда закрылась дверь. Позвонила матери. Мать сняла трубку после первого гудка, словно держала телефон в руке.
— Ну, — сказала она.
Ира рассказала про пансионат. Сама не поняла, зачем. Наверное, ей просто нужно было сказать кому-то, что через неделю ей снова будет некуда идти. Мать выслушала и спросила адрес.
Она приехала вечером. Поднялась на пятый этаж, тяжело дыша, в своём бежевом пальто, с пакетом в руке. Остановилась на пороге и оглядела коридор — облупленную краску у выключателя, ходунки, тапки Антонины Павловны. Из большой комнаты выглянула сама Антонина Павловна, с пластырем над бровью.
— Здравствуйте, — сказала мать сухо. — Я за дочерью.
— Здравствуйте, — так же сухо ответила старуха и закрыла дверь.
На кухне мать выложила из пакета банку смеси — другой, дорогой, — пачку печенья и детский крем. Посмотрела на Нину, спавшую в коляске, и что-то в её лице на секунду дрогнуло. Потом она села.
— Собирайся, — сказала она. — Хватит.
— Мам…
— Хватит, я сказала. Отец мне всё рассказал. Про вокзал тоже. Ты думаешь, я спала эти ночи?
Ира не ответила. Она не знала, спала ли мать.
— Я тебя не выгоняла, — продолжила мать, понизив голос. — Я тебя проучить хотела. Ты к нему с ребёнком побежала, тайком, после всего, что я говорила. А он что? Он тебя хоть на порог пустил?
— Пустил. На пять минут.
— Вот. — Мать кивнула, будто именно это и хотела услышать. — Значит, так. Этот твой чтоб близко не подходил. В сентябре поступаешь в колледж, на бухгалтера или на медсестру, куда пройдёшь. Нину я на себя оформлю. Опеку. Так удобнее — и пособия, и садик, и поликлиника, всё через меня.
— Зачем на себя? — спросила Ира.
— Чтобы ты опять не учудила чего-нибудь.
Мать сказала это просто, без злости, как говорят о погоде. Ира смотрела на её руки, на обручальное кольцо, которое мать крутила на пальце, и вспоминала, как та выставляла сумку на лестничную площадку — тоже без злости, деловито, будто выносила мусор.
— Я подумаю, — сказала Ира.
— Думать она будет. — Мать поднялась. — Ты на вокзале думала? Неделя у тебя. Потом этот твой Григорий отправит бабку в богадельню, и куда ты пойдёшь? Опять к воротам?
Она ушла, не попрощавшись с Антониной Павловной. Банка дорогой смеси осталась стоять на столе.
Ночью Ира не спала. Она лежала на диване рядом с Ниной и слушала, как за стенкой ворочается старуха. Около трёх скрипнули ходунки. Ира вскочила и вышла в коридор. Антонина Павловна стояла в дверях своей комнаты и смотрела на неё.
— Не спишь, — сказала она.
— Нет.
— Я тоже. — Старуха помолчала. — Мать твоя?
— Мать.
— Похожа на тебя. Только злая.
Ира проводила её до туалета, подождала за дверью, проводила обратно. Когда Антонина Павловна уже легла, она вдруг сказала в темноту:
— В пансионате у меня соседка будет. Храпеть будет. И телевизор не мой.
Утром Ира позвонила Григорию Андреевичу и попросила приехать. Он приехал в обед, вместе с Леной. Лена была в рабочем костюме, отпросилась с обеда, и по ней было видно, что ей некогда. Они сели на кухне, все трое. Антонина Павловна осталась в своём кресле, но дверь из большой комнаты была открыта.
— Я неправильно делала, — сказала Ира. Она заранее думала, как это сказать, но всё равно сбилась. — Она не зовёт. Не будет звать, хоть что. Значит, надо, чтобы ей не надо было звать. Я перенесу Нину к ней в комнату. Буду спать там, на раскладушке. Тогда я услышу, когда она встаёт. И кроватку, если найдётся какая-нибудь, туда же.
— А если твоя ночью орать будет? — спросил Григорий Андреевич. — Мама не уснёт.
— Она и так не спит, — отозвалась из комнаты Антонина Павловна.
— А колики? — Он не обернулся к матери, смотрел на Иру. — Ты опять на кухню уйдёшь.
— Не уйду.
— Уйдёшь. Ребёнок кричит — уходишь, это нормально.
Ира хотела возразить и не смогла. Он был прав.
Лена, всё это время молчавшая, вдруг поднялась.
— У нас на антресолях радионяня лежит, — сказала она. — От Димки. Я её двадцать лет выбросить не могу. Ставишь передатчик у мамы, а приёмник с собой на кухню. Всё слышно. Даже как дышит.
Григорий Андреевич посмотрел на жену с удивлением.
— Ты же говорила, она сбежит через месяц.
— Говорила. — Лена застегнула пиджак. — А пансионат шестьдесят пять тысяч, Гриша. Плюс лекарства, плюс памперсы, плюс ты туда каждые выходные ездить будешь. Я вчера посчитала. А к нам маму я не возьму, ты знаешь.
— Меня никто никуда не возьмёт, — сказала из комнаты Антонина Павловна. — Я сама решу.
— Мам, — устало сказал Григорий Андреевич.
— Пусть останется, — сказала старуха. — Девка не дура. Только пусть вермишель больше не берёт, которая по восемьдесят. Есть по пятьдесят пять, такая же.
Григорий Андреевич долго молчал. Потом сказал:
— Месяц. Посмотрим.
— А потом? — спросила Ира.
— А потом посмотрим, — повторил он.
Лена привезла радионяню вечером. Белая, пластмассовая, с жёлтыми от времени кнопками, в коробке, на которой было написано фломастером: «Димка. Не выбрасывать». Батарейки пришлось купить новые. Ира поставила передатчик на тумбочку у кровати Антонины Павловны, а приёмник взяла с собой на кухню и включила. Из динамика донеслось шуршание, потом кашель, потом голос:
— Работает?
— Работает, — сказала Ира. И только потом сообразила, что старуха её не слышит, и пошла ответить в комнату.
Матери она позвонила на следующий день. Сказала, что остаётся. Мать какое-то время молчала, потом спросила, на сколько.
— Не знаю. Пока.
— Ещё приползёшь, — сказала мать.
— Приходи в воскресенье, если хочешь. Погуляем с Ниной. У нас тут сквер рядом.
Мать бросила трубку. Ира не знала, придёт она в воскресенье или нет. Отец написал вечером одно слово: «Молодец». Потом, через минуту: «Подгузники какого размера брать?»
Раскладушку Григорий Андреевич привёз из гаража, кроватку — от той же соседки по даче, которой, как подозревала Ира, тоже не было. Нина спала у стены, Ира — посередине, Антонина Павловна — у окна. В первую ночь старуха долго ворочалась и ворчала, что от раскладушки скрипит на всю комнату. Во вторую ворчала меньше. На третью, когда у Нины снова начались колики, Ира ушла с ней на кухню и взяла с собой приёмник. Она ходила четыре шага туда и четыре обратно и прислушивалась к шуршанию в динамике сквозь дочкин крик. Около трёх шуршание сменилось скрипом кровати, потом раздался сиплый голос:
— Ира. Не спи там. Я встаю.
— Лежите, я иду, — сказала Ира в пустую кухню, хотя радионяня передавала только в одну сторону, и, прижимая к плечу дочь, пошла в комнату.
