Оксана вернулась от реки глубокой ночью. На запястьях темнели следы чужих пальцев, а в ушах всё ещё звучала угроза двух столичных мажоров, уверенных, что дочь влиятельного человека никто не посмеет обвинить.
До рассвета девушка просидела перед фотографией отца. Потом поднялась и молча направилась к пасеке.
Соседи видели, как она окуривала самый беспокойный улей, а затем унесла в сарай старую плетёную корзину. Что находилось под плотно закрытой крышкой, никто не заметил.
Через два дня Оксана надела чистое платье, взяла банку мёда и пришла к лагерю обидчиков. Мужчины решили, что девушка испугалась и явилась мириться. Они усадили её возле костра и продолжили пить, не обращая внимания на странное гудение у её ног.
Оксана терпеливо ждала. Когда один из них снова потянулся к ней, она наклонилась и медленно отстегнула защёлку.
Крышка распахнулась. Над берегом взметнулось чёрное гудящее облако, а самоуверенные мажоры с криками бросились врассыпную. Оксана осталась стоять неподвижно, наблюдая, как рой скрывает их фигуры.
А от того, что произошло дальше, вздрогнуло всё село…
Стас побежал к воде. Бежал он неуклюже, как бегает пьяный в шлёпанцах по гальке: один шлёпанец слетел, и он, не оглядываясь, рухнул в реку прямо в шортах и футболке и ушёл с головой. Кирилл побежал в другую сторону, к палаткам. Там он запутался в растяжке, упал, вскочил и закружился на месте, хлопая себя по лицу и по шее. Кричал он высоко и тонко, совсем не тем голосом, каким две ночи назад говорил Оксане у реки: «Скажешь кому — Лика скажет, что ты сама к нам припёрлась. Пьяная, денег просила. Её папе поверят. Её никто не посмеет обвинить».
Солнце уже село за элеватор на том берегу, и костёр был самым ярким пятном на всём берегу. Пчёлы кружили над ним, над разбросанными банками и пакетами, над людьми. Несколько штук ужалили Оксану, в плечо и под ухо. Она поморщилась и не шелохнулась. Отец говорил, что пчела жалит один раз и после этого умирает, поэтому зря не жалит. Если пчелу трясли, давили и тащили два дня в тёмной корзине, повод у неё есть.
Потом Кирилл перестал кричать.
Сначала Оксана решила, что он добрался до палатки и залез внутрь. Но он стоял у машины, держался рукой за капот и странно, со свистом, дышал. Она пошла к нему. Пчёлы ещё висели над костром, но уже редели: в сумерках они плохо летают, их тянуло к огню и прочь отсюда. Когда Оксана подошла, Кирилл сполз по крылу машины на песок. Лицо у него поплыло, глаза превратились в щёлки, губы раздулись, на шее и руках проступили белые пятна с красной каймой. Он хватал воздух ртом, а воздух не проходил.
Она это уже видела. Два года назад, в июне, отца ужалила одна-единственная пчела, в шею, — после тридцати лет на пасеке, после тысяч укусов, над которыми он смеялся. За год до того его уже раз прихватило, и фельдшерица из района выписала ему ампулы и шприцы и велела носить при себе. Он носил месяц, потом стал оставлять дома: «Что я, барышня, с аптечкой по пасеке ходить». Оксана нашла его между ульями, когда звать кого-то было уже поздно. С тех пор у неё в кармане фартука всегда лежал футляр из-под очков, а в нём две ампулы адреналина и два шприца. Срок годности она проверяла каждую весну. Утром, надевая чистое платье, она переложила футляр в карман платья. Она не врала себе, что сделала это по привычке.
Она опустилась рядом с ним на колени, отломила головку ампулы, набрала шприц и воткнула иглу Кириллу в бедро прямо через джинсы, как учила фельдшерица. Он дёрнулся и посмотрел на неё сквозь щёлки. Оксана достала телефон и набрала сто двенадцать. Говорила она спокойно: река, пляж под Лавровской базой, мужчина, пчёлы, отёк, адреналин уже ввела. Диспетчер спросил, кем она приходится пострадавшему. Оксана помолчала и сказала, что никем.
Из реки вылез Стас. Он шёл к ним, мокрый, лицо в буграх, и орал матом, что она больная, что её посадят, что он её сейчас… Оксана сказала, не поднимая головы:
— Держи ему голову. Вот так, набок. Если перестанет дышать, скажешь.
Стас замолчал и сел. Голову он держал, и руки у него тряслись.
Скорая ехала из района сорок минут. Через четверть часа Кириллу стало хуже, и Оксана сделала второй укол. Больше ампул не было. Она сидела рядом и считала его вдохи, как отец считал летки по утрам, а Стас то плакал, то спрашивал, не умрёт ли Кирилл, то снова начинал грозить, но уже тихо, будто сам себе. Потом подъехали фары. Это была не скорая, а белый «Ленд Крузер» Лики. Лика выскочила с пакетом из райцентровского «Магнита», увидела, бросила пакет на песок, и одна бутылка разбилась. Оксану она узнала сразу и спросила только одно:
— Ты чего здесь?
Оксана не ответила.
Скорая забрала Кирилла с воющей сиреной, Стаса тоже забрали, тот сам полез в машину. Участковый Николай Громов, которого всё село звало дядей Колей, приехал на своём «уазике» почти следом. Он посветил фонарём на кострище, на опрокинутую корзину с отстёгнутой защёлкой, на Оксану в чистом платье, с распухшим ухом, и долго молчал.
— Ксанка, — сказал он наконец. — Ты что ж наделала-то.
— Пчёл выпустила, — сказала Оксана.
— Это я вижу.
К утру об этом знали все. В магазине у Зинаиды рассказывали, что Ксанка Иванова мажоров пчёлами потравила, один в реанимации, а может, уже и помер. Другие поправляли: не помер, она же ему сама укол делала, она ж как отец, у неё всегда при себе. Третьи спрашивали, а зачем она тогда пчёл выпускала, если укол при себе. На этом месте все замолкали и смотрели в окно, на дорогу к реке. Больше всего село пугало не то, что пятерых взрослых мужиков с прошлого лета никто не помнил ужаленными до реанимации. Пугало то, что тихая Ксанка, которая на свадьбах стояла у стенки, а на похоронах отца не проронила при людях ни слезинки, два дня таскала в сарае корзину с роем и ждала.
Около полудня пришла соседка, тётя Валя. Она постояла у калитки, вошла, села на лавку под яблоней и сразу заговорила, словно боялась, что передумает:
— Ксана, ко мне из района приезжали. Спрашивали. Я сказала, как было: видела, ты в среду утром дымарём над крайним ульем, над злым, работала, и корзину в сарай понесла. Я врать не стану.
— И не надо, тёть Валь.
— Ты скажи хоть, за что. Люди ж болтают.
Оксана посмотрела на свои запястья. Синяки за два дня пожелтели по краям, но пальцы на них ещё можно было разобрать. Тётя Валя тоже посмотрела, потом отвела глаза, поднялась и сказала, что вечером занесёт пирожков. Пирожки она занесла.
Следователь Ершова, полная женщина лет пятидесяти с крашеными в рыжий волосами, приняла Оксану в районе в кабинете с закрашенным белой краской окном. Сначала Оксана рассказала про пляж, корзину и укол. Ершова печатала одним пальцем и только раз подняла глаза — когда Оксана сказала, что улей выбрала самый злой.
— Вы это понимаете, что сейчас говорите? — спросила она. — Вы мне сами умысел рассказываете.
— Вы спросили, я ответила.
Ершова вздохнула, допечатала и спросила, зачем. Тогда Оксана рассказала про ту ночь. Она пошла купаться к своему месту за ивами, куда ходила с детства, как всегда после работы. На берегу горел их костёр, но далеко, у базы. Двое подошли сзади, когда она выходила из воды. Кирилл держал её за руки, Стас стаскивал с неё купальник. Лика стояла выше на песке, светила телефоном и смеялась. Оксана укусила Кирилла за кисть до крови, вырвалась и ушла по мелководью на ту сторону, к броду. Вслед Кирилл крикнул ей про Лику и про то, что её папе поверят.
— В полицию почему сразу не пошли?
— А вы бы поверили?
— Я обязана проверить, — сказала Ершова. — Это другое.
Она отправила Оксану на освидетельствование. Судмедэксперт, молодой и вежливый, сфотографировал запястья, измерил синяки линейкой и записал, что давность повреждений соответствует трём-пяти суткам. Ершова оформила заявление, предупредила об ответственности за ложный донос и взяла с Оксаны подписку о невыезде по второму делу, где Оксана была уже не потерпевшей. Отец Кирилла прилетел из Москвы на следующий день, просидел у неё в кабинете два часа и написал заявление, в котором слово «покушение» стояло трижды. Ершова потом рассказала дяде Коле, что подчеркнула это слово карандашом и больше ничего с ним делать не стала. Дядя Коля пересказал это Оксане, хотя, наверное, не имел права.
Кирилл лежал в районной реанимации двое суток, потом его перевели в палату. Стаса отпустили в тот же вечер с горстью таблеток. Лика давала показания в присутствии адвоката, которого прислал отец. По её словам выходило, что местная девушка Оксана той ночью сама пришла к их костру продавать мёд, выпила с ними, вела себя странно, а потом ушла. Никаких рук, никакого купальника. Телефон? Телефон она утопила ещё в понедельник, когда каталась на сапе. Новый, вот, видите, купила. Ершова записала и это.
Геннадий Аркадьевич Лавров приехал на пасеку сам, без водителя, в рабочей рубашке с закатанными рукавами. Он был не из тех, кого показывают по телевизору, хотя в областную думу его выбирали дважды. Земля вокруг села на десять километров была в аренде у его агрохолдинга. Свой сахар, свой элеватор, своя база на реке для гостей и для дочери, которая наезжала из Москвы каждое лето. С покойным Иваном Степановичем он был знаком: каждый год брал у него по двадцать литров гречишного на подарки и всегда расплачивался с лихвой. К ульям он подходить не стал, сел у стола под навесом, отказался от чая и попросил воды.
— Я с тобой, Оксана, по-человечески хочу, — сказал он. — Я твоего отца уважал.
— Я знаю.
— Ты знаешь, что такое Москва, когда у человека сын? Савельев этот, отец Кирилла, он тебя закопает. Я его знаю, он закопает. Ему плевать, что ты укол делала. Его мальчик на аппарате лежал.
— Не на аппарате. Под капельницей.
Лавров помолчал.
— Хорошо, под капельницей. Я могу с ним поговорить. Он мне кое-чем обязан. Он заберёт свои претензии, напишет, что примирился. Тебе ничего не будет, даже судимости. Лечение его я сам оплачу. И тебе дам — за беспокойство, на пасеку, сколько скажешь. А ты своё заявление про реку забираешь. Пишешь, что ошиблась, что была выпивши, перепутала.
— Я не пью.
— Оксана. — Он потёр лицо ладонями. — У меня дочь дура. Я это знаю лучше тебя. Я её такой сам сделал, наверное. Но я её не отдам. Ни тебе, ни Ершовой, никому. Ты понимаешь? Не отдам.
Тогда Оксана впервые поверила ему целиком. Не в то, что он поговорит с Савельевым, и не в деньги, а вот в это.
— Заявление моё, — сказала она. — Там правда. Я его забирать не буду.
— Это твоё последнее слово?
— Я других не придумала.
Он кивнул, допил воду и поднялся. Уже у калитки он обернулся и сказал, как бы между делом, что в следующий четверг будут обрабатывать подсолнечник за лесополосой, по всходам сорняка и по моли. Шульгин позвонит, как всегда.
— Как всегда, — повторил он и уехал.
Что это было, Оксана так и не поняла: обещание или угроза. Петя Шульгин, агроном холдинга, каждый год обзванивал пчеловодов накануне обработок, чтобы те закрыли летки. Так требовал закон, хотя в округе все знали, как этот закон соблюдают. После опрыскивания по краям полей лежали пчёлы — коричневым слоем, как просыпанная гречка. Два года назад у Ивана Степановича так ушли шесть семей. Сам он тогда ездил к Лаврову ругаться, вернулся тихий и сказал, что Лавров наорал на Шульгина при нём, а Шульгин наорал на тракториста. С тех пор Петя звонил аккуратно.
Неделю Оксана жила, будто внутри улья при грозе. Днём работала на пасеке: шла откачка подсолнечника, мёд в июле шёл хороший, и бросать нельзя. Вечерами ей звонили. Звонила двоюродная тётка из Воронежа: «Ксаночка, да на что тебе это надо, возьми деньги, уезжай». Звонила бывшая учительница, Нина Петровна, и говорила, что гордится ею, но очень за неё боится. Звонил незнакомый номер. Кто-то молчал в трубку и дышал, пока Оксана не отключила звук. В магазине Зинаида отпускала ей хлеб молча и сдачу клала на прилавок, а не в руку. Муж Зинаиды работал у Лаврова на элеваторе. Две женщины, с которыми Оксана когда-то училась, остановили её у клуба. Одна сказала, что так им и надо, гадам. Вторая сказала, что из-за неё холдинг может не продлить договоры по паям, и тогда половина села без денег сядет. Обе говорили с ней одновременно и обе были по-своему правы.
Очную ставку Ершова назначила на среду, когда Кирилла выписали. Он сидел у стены рядом с отцом, высоким седым мужчиной с портфелем, и с адвокатом. Лицо у него ещё было в желтоватых пятнах после отёка, а на левой кисти, Оксана видела это ясно, подсыхал полукруглый струп. Он не смотрел на неё. Ершова зачитала Оксане её показания, Оксана подтвердила. Тогда Ершова повернулась к Кириллу и спросила, подтверждает ли он, что в ночь с понедельника на вторник удерживал Оксану Ивановну за руки на берегу реки.
Адвокат начал было про пятьдесят первую статью, но Кирилл заговорил первым.
— Я был пьяный, — сказал он. — Я не помню.
— Вы не помните, удерживали ли вы гражданку?
— Я не помню ничего. Мы пили три дня.
— Откуда у вас повреждение на кисти?
Кирилл посмотрел на руку так, будто впервые её увидел.
— Не помню. Об корягу, может.
Отец положил ладонь ему на колено. Ершова записала: «Не помнит». Оксана смотрела на этот струп. Ей казалось, она до сих пор чувствует во рту вкус его крови, медный, с перегаром, и это было отвратительнее всего, что она здесь услышала. Он не сказал «не было». Он сказал «не помню». Оксана подумала, что, может быть, это и правда, и от этого ей стало только хуже.
Когда протокол подписали, отец Кирилла и адвокат вышли в коридор звонить. Ершова пошла за ними: ей нужно было что-то отдать. На полминуты Оксана с Кириллом остались вдвоём в кабинете с закрашенным окном.
— Мне врач сказал, — проговорил Кирилл, глядя в пол, — что если бы не второй укол, то всё. До скорой бы не дотянул.
Оксана молчала.
— Зачем ты укол сделала? — спросил он. — Ты же сама их выпустила.
— Не знаю, — сказала Оксана. — Отец мой так умер. Я не хотела смотреть ещё раз.
Он кивнул, как будто это всё объясняло. Потом вернулся отец, и Кирилл поднялся, не попрощавшись.
В четверг Петя Шульгин не позвонил.
Оксана ждала звонка всю среду до ночи, легла, не раздеваясь, и в начале пятого проснулась от того, что у калитки кто-то тихо скрипнул тормозами велосипеда. Это был Петя, в куртке холдинга поверх майки, мокрый от росы.
— Мне сказали, тебе не звонить, — сказал он вместо здравствуй. — Я и не звонил.
— Кто сказал?
— Какая разница кто. Через час пойдут опрыскиватели от лесополосы. Закрывай давай. Я помогу.
Они вдвоём закрывали летки поролоновыми задвижками и мокрой мешковиной, а над полем за лесополосой уже поднимался гул моторов. Сорок два улья. С шестью крайними, за старой грушей, не успели: туда пчёлы уже вылетели на первый взяток, роса сошла рано. К обеду Оксана выгребла из-под них два ведра мёртвой пчелы. Остальные семьи сидели взаперти трое суток в июльскую жару. Она поливала крышки водой, подставляла тень, ночами открывала верхние вентиляции, и всё равно две семьи запарились. Итого восемь. Отец за весь последний год потерял меньше.
Петя заезжал ещё два раза. Он никогда ни о чём не спрашивал, только смотрел на ульи и курил у забора. Один раз он сказал, что жена его за это пилит: на нём кредит за машину, а холдинг в районе один. Оксана сказала, что понимает. Он сказал, что ничего она не понимает, и уехал. На следующий день он привёз ей два новых поролоновых вкладыша для летков, потому что старые раскрошились.
Через три недели Оксану вызвала Ершова. В кабинете было душно, на столе стоял вентилятор, гонявший по столу бумажки. Ершова прижала их степлером.
— Значит, так, — сказала она. — По вашему заявлению. Показания вашего Кирилла, второго тоже, гражданки Лавровой — все против вас. Синяки есть, но кто их поставил, установить нельзя, вы два дня тянули. Телефона нет. Свидетелей нет. Я выношу отказ. Вы имеете право обжаловать, я вам напишу куда.
— Хорошо.
— Не хорошо. — Ершова сняла очки. — Я вам верю, если хотите знать. Это к делу не относится. Теперь по вам. Савельев-младший написал заявление о примирении. Претензий не имеет, вред, говорит, заглажен. Чем заглажен, я спрашивать не стала. Отец его, кстати, был против, они при мне в коридоре орали друг на друга. Я дело по вам переквалифицировала на неосторожность. Ваш укол и скорая вам зачлись, вы уж не думайте. Но примирение сторон — основание нереабилитирующее. Вы подписываете, что совершили то, в чём вас обвиняют, и что с потерпевшим помирились. Судимости не будет. Если не подписываете — дело идёт в суд, и тогда там как суд решит. Может, штраф. Может, обязательные работы.
Она положила лист перед Оксаной и рядом ручку.
Оксана прочитала. Там было написано, что она, Иванова О. И., умышленно выпустила пчёл из корзины в местах отдыха граждан, в результате чего по неосторожности потерпевшему Савельеву К. О. был причинён тяжкий вред здоровью. Про реку там не было ни слова. Про то, почему она это сделала, — тоже. Она подумала про отца Кирилла в коридоре и про то, что в суде, наверное, можно будет рассказать всё при всех, с Кириллом в зале. И что Лика снова скажет про сап, а Кирилл скажет «не помню». Ещё она подумала, сколько сейчас стоит пакет пчёл с маткой и сколько у неё на карте после похорон, налога и трёх недель без откачки.
— Тут правда написана, — сказала она. — Я пчёл выпустила. Это подпишу.
— А примирились вы с ним?
— Нет.
— Это слово такое, юридическое, — устало сказала Ершова. — Никто вас с ним мириться не заставляет.
Оксана подписала.
Домой её вёз дядя Коля: он как раз был в районе по своим делам, а автобус шёл только в шесть. До поворота на село они ехали молча. «Уазик» трясло на ямах, в бардачке что-то звякало. У поворота дядя Коля сказал, что Лавровы съехали с базы ещё в понедельник, и Лика, и гости. База стоит пустая, только сторож. Зинаида теперь, кажется, на неё не дуется: её мужа на элеваторе не тронули. Оксана сказала, что хорошо.
Перед самым селом, у моста, дядя Коля сбавил ход, хотя машин не было.
— Я вот что спросить хочу, Ксан. Ты не отвечай, если не хочешь. Если бы у тебя в кармане тех ампул не было, ты бы пошла? Выпустила бы?
Оксана посмотрела на свои руки. Синяки давно сошли, на одном пальце краснела свежая точка от вчерашнего укуса.
— Они у меня всегда в кармане, дядь Коль, — сказала она.
