Свою любимую кружку я нашла на верхней полке, за формами для выпечки. Вместо неё возле чайника стояла белая, без ручки.
— Синяя у тебя с трещинкой, — объяснила Римма. — Я убрала. Ещё порежешься.
Трещинка была на рисунке, под глазурью. Кружке исполнилось лет пятнадцать, я знала её лучше, чем некоторые собственные привычки. Но спорить из-за кружки показалось стыдно. За три недели до этого Римма позвонила с вокзала.
— Можно к тебе на пару дней? Я от Вадима ушла.
Я сказала: приезжай. Мы дружили с института. Жили в одном городе, но на разных концах, встречались несколько раз в год и каждый раз обещали чаще. Римма всегда была шумная, хозяйственная, с быстрыми руками. Могла за час накрыть стол, разобраться с чужой бедой и позвонить тому, кто давно не брал трубку. С Вадимом у них последние годы не ладилось. Я слушала её жалобы, соглашалась, что так жить тяжело, и говорила: у меня дверь открыта. Когда дверь действительно пришлось открыть, я не сомневалась.
Первые дни были почти хорошими. Мы поздно ложились, разговаривали, ели на кухне прямо со сковороды. Римма плакала, потом смеялась, потом снова плакала. Я выдавала полотенца, искала зарядку, освобождала полку. Мне было приятно быть человеком, к которому приходят в трудную минуту. На четвёртый день спросила, что она планирует.
— Пока голова не работает, — ответила подруга. — Дай немного выдохнуть.
Я дала.
Через неделю она перевезла ещё одну сумку. Через две попросила освободить ящик в комоде. Потом начала готовить на нас обеих и обижаться, когда я возвращалась поздно и не хотела есть.
— Я старалась, между прочим.
Знакомая фраза. Я сама произносила её дочери, пока не научилась спрашивать, нужен ли ей ужин. Теперь слушала со стороны и не знала, как ответить подруге, которая переживает разрыв. Мне шестьдесят. Я давно живу одна и люблю свой тихий порядок. Не идеальную чистоту, а возможность оставить книгу на столе и найти её там вечером. Римма считала, что порядок у меня неправильный. Банки лучше хранить в другом шкафу, полотенца — складывать иначе, радио утром включать бодрое, чтобы не киснуть.
Она не захватывала квартиру со злым умыслом. Просто устраивала вокруг себя жизнь, в которой могла снова чувствовать себя уверенно. Моей жизни становилось меньше. Я начала задерживаться после работы. Сидела у коллеги, заходила в магазины без надобности. Однажды пошла на длинный сеанс в кино, хотя фильм мне не нравился, лишь бы вернуться, когда Римма уже ляжет. Домой, в собственную квартиру, я возвращалась как гостья, которой неудобно нарушить чужой вечер. Кончилось всё не кружкой. Кончилось тем, что Римма пригласила к нам свою знакомую.
Я пришла уставшая, в прихожей стояли чужие сапоги. На кухне смеялись две женщины, на столе был мой праздничный сервиз, который я берегла не из-за цены, а потому что не любила мыть его каждый день.
— О, хозяйка! — обрадовалась знакомая. — А мы тут у Риммочки сидим.
У Риммочки. Я поздоровалась, сняла пальто и ушла в комнату. Минут через десять подруга заглянула.
— Ты чего такая?
— Я хочу побыть дома одна.
Она моргнула.
— Так сиди у себя. Мы тебе не мешаем.
Я посмотрела на дверь, которую она придерживала рукой.
— Римма, вся квартира у меня своя. Не только эта комната.
Она покраснела.
— Понятно. Я уже мешаю.
— Да. Мешаешь. Мы не договаривались жить вместе месяц.
Слова прозвучали грубо. Я устала подбирать мягкие, после которых ничего не менялось. Римма ушла на кухню, быстро выпроводила знакомую, начала громко мыть посуду. Потом достала сумку и принялась складывать вещи.
— Я сейчас уйду. Не переживай.
— Куда?
— Найду.
Очень хотелось остановить её, обнять, сказать, что я погорячилась. Это был знакомый способ закончить неприятный разговор: сначала она собирает вещи, потом я отказываюсь от своих слов, и всё продолжается.
— Сегодня никуда не уходи, — сказала я. — Нам нужно спокойно решить, что дальше. Но жить без срока я больше не могу.
Римма села на край дивана.
— Ты же сама сказала, дверь открыта.
— Для помощи. Не для того, чтобы я перестала чувствовать себя дома.
Она долго смотрела на сумку. Потом спросила:
— Думаешь, мне нравится быть приживальщицей?
— Я так тебя не называла.
— Но думаешь.
Я выдохнула. Мы всё время говорили о том, какую плохую мысль я якобы обязана скрывать, вместо того чтобы обсудить обычные вещи: срок, деньги, планы.
— Я думаю, что ты боишься решать, где будешь жить дальше. И я помогла тебе это решение отложить.
Римма заплакала. На этот раз не громко, не в ответ на упрёк. Сказала, что думала: Вадим сам позвонит и попросит вернуться. Потом — что найдёт квартиру. Потом посмотрела цены и закрыла объявления. Ей было стыдно признаться, что в пятьдесят девять лет она не понимает, как устроить ближайший месяц. Я села рядом. Не отменила разговор. Просто посидела, пока она вытирала лицо.
На следующий день Римма поехала смотреть комнату. Вернулась сердитая: далеко, хозяйка неприятная, полка в холодильнике одна. Я уже хотела поддержать — как можно жить с одной полкой? Потом вспомнила, что в моём холодильнике её продукты занимали больше половины, а я молчала, чтобы не показаться мелочной.
— Другую посмотри, — сказала я.
— Легко сказать.
Она была права. Легко. Только и мне оказалось не так легко продолжать жить вдвоём, как представлялось в день звонка с вокзала. Второй вариант посмотрели вместе. Маленькая комната, старый диван, из окна вид на соседний дом. Римма ходила и вздыхала. Хозяйка спросила, на какой срок она рассчитывает. Подруга посмотрела на меня, словно я должна была ответить.
— Не знаю пока, — сказала наконец.
Хозяйка предложила подумать и перезвонить. На улице Римма заплакала: если снимет комнату, значит, назад уже не вернётся. Я стояла рядом, держала её сумку. Не говорила, что это новая жизнь и теперь всё будет прекрасно. Комната действительно была хуже моей свободной комнаты. Но моя квартира не могла оставаться её способом не принимать решение. Договорились, что она остаётся ещё две недели. За это время ищет конкретный вариант. Продукты покупаем отдельно, гостей без моего согласия не приглашаем, в моих шкафах ничего не переставляет. Римма слушала с обиженным лицом.
— Как в гостинице.
— В гостинице я не сидела бы с тобой до трёх ночи. А у себя дома всё равно хочу знать, кто придёт на кухню.
Мы обе устали. Следующие дни прошли сухо. Она стала очень аккуратной, даже слишком: спрашивала разрешения взять соль, демонстративно мыла за собой каждую ложку. Это тоже было способом показать, как её обидели. Я старалась не отвечать раздражением на каждую мелочь. Постепенно напряжение уменьшилось. У Риммы появились реальные дела. Она ездила смотреть комнаты, встречалась с Вадимом в нейтральном месте, забирала документы и одежду. Возвращалась не только с обидой, но и с новостями.
Комнату нашла небольшую, у женщины своего возраста. Условия заранее обсудили. Римма даже сама спросила, можно ли приводить гостей, и потом рассказала мне об этом с неловкой улыбкой.
— Видишь, научилась, — сказала она.
Я улыбнулась в ответ. Не стала добавлять, какой ценой. В день переезда помогла донести сумки до машины. Римма долго искала ключи, потом вспомнила, что мои нужно вернуть. Положила их мне на ладонь.
— Спасибо, что пустила.
— Пожалуйста.
— И извини за кружку. Я её достала.
Мне почему-то захотелось плакать именно на кружке. Не на больших разговорах, не на её чемодане. На маленьком признании, что она всё-таки услышала. Когда машина уехала, я поднялась домой. В квартире пахло чистым полом: Римма вымыла перед уходом. На кухне стояла синяя кружка. Я налила чай, села и почти час ничего не делала. Было хорошо. И грустно. Эти чувства не мешали друг другу. Мы не созванивались две недели. Потом Римма прислала фотографию своей комнаты. На окне стоял цветок, который я ей отдала, возле кровати — маленькая лампа. «Обживаюсь», — написала она. Я ответила: «Уютно».
Звонить ей поначалу было неловко. Я всякий раз начинала с вопроса про комнату, Римма отвечала коротко. Однажды сама попросила поговорить хоть о чём-нибудь другом. Но однажды встретились в кафе и проговорили два часа. Не о квартире. О работе, о старых знакомых, о смешной собаке за соседним столом. Перед прощанием Римма сказала:
— На следующей неделе могу зайти? На чай. Часика на два.
Я посмотрела на неё и рассмеялась.
— Можешь. В четверг я дома.
Она пришла в четверг. Принесла пирог, рассказала новости, потом посмотрела на часы и начала собираться. Я не удерживала из вежливости и не торопила.
Мы обнялись у двери. На этот раз она пришла ко мне в гости. И я действительно была рада.
