Я понятия не имела, чью дверь открыла… и почему мужчины, бросившиеся за нами в погоню, очень скоро пожалеют, что не остановились.
— Кто-нибудь её нашёл? — крикнула где-то позади Виктория, моя мачеха.
— Нет. Она побежала к задней дороге.
Дождь бил по земле так сильно, что я едва видела тропинку за нашим большим загородным домом. Я бежала босиком по грязи, серебристое платье было разорвано, ступни кровили, а каждый удар пульса отдавался болью в щеке — там, куда пришёлся удар тяжёлого кольца Виктории.
Я не знала, куда бегу.
Я просто знала, куда не вернусь.
Сзади между деревьями мелькнул луч фонаря.
— Елена! Вернись, пока ты не сделала всё ещё хуже!
Так Виктория говорила только тогда, когда теряла контроль.
В тот вечер я разрушила самую важную сделку, которую она когда-либо пыталась заключить, потому что отказалась позволить ей использовать меня как плату за спасение семейной компании.
Всего час назад она улыбалась гостям и поправляла цепочку на моей шее.
— Олег Громов богат и влиятелен, — прошептала она. — Ты должна быть благодарна.
Потом она втолкнула меня в спальню наверху и заперла дверь снаружи, оставив наедине с мужчиной, который годился мне в дедушки.
Когда я попыталась сопротивляться, Виктория ударила меня так сильно, что комната поплыла перед глазами.
Когда я заплакала, она сказала, что молчание поможет мне выглядеть благодарнее.
Громов потянулся к бокалу вина у кровати.
И тогда я увидела окно ванной.
Я выбралась наружу, не думая о высоте, платье зацепилось за раму, я содрала ладонь и побежала, пока лёгкие не начали гореть.
Теперь я выскочила на пустую дорогу — и прямо сквозь ливень на меня понеслись яркие фары чёрной машины.
— Пожалуйста! — закричала я, встав посреди дороги с поднятыми руками. — Остановитесь!
Тормоза взвизгнули.
Машина замерла в нескольких сантиметрах от меня.
Я бросилась к пассажирскому окну и застучала по стеклу, а позади уже появился ещё один луч фонаря.
— Помогите! Пожалуйста! Не оставляйте меня здесь!
Мужчина на заднем сиденье медленно поднял голову.
Безупречный тёмный костюм. Спокойное лицо. Взгляд человека, который привык, что его распоряжения выполняют с первого раза.
Он посмотрел на синяк у меня на щеке, потом на босые окровавленные ступни, затем перевёл глаза на приближающийся фонарь.
— Открой дверь, — сказал он водителю.
Замок щёлкнул.
Я забралась внутрь, даже не спросив имени незнакомца.
Машина рванула с места. В салоне пахло кожей и дорогим одеколоном. Мужчина молча снял пальто и положил мне на плечи, пока я, дрожа, вжималась в угол сиденья.
— Они не могут вернуть меня туда, — выговорила я. — Мачеха пыталась отдать меня одному из своих деловых партнёров. Она сказала, что моё тело — единственное ценное, что у меня осталось.
Лицо незнакомца едва заметно изменилось.
— Она ударила меня и заперла с ним. Я выбралась через окно. У меня нет обуви, телефона… ничего.
Несколько секунд Андрей Шевчук молчал.
Я ещё не знала его имени, но видела, как за внешним спокойствием в нём собирается что-то опасное.
Молния осветила дорогу.
Я случайно посмотрела в боковое зеркало — и перестала дышать.
Из той же грунтовой дороги вылетел чёрный внедорожник.
— Это они, — прошептала я.
Фары становились всё больше, заливая салон белым светом.
Андрей наклонился к водителю.
— На основную дорогу не выезжай.
Потом повернулся ко мне.
— Елена, они совершили ошибку, когда поехали следом. Но ты должна знать ещё кое-что: я сегодня ехал именно к вашему дому.
У меня похолодели руки.
— Что?.. Зачем?
— Виктория просила меня о встрече из-за долгов вашей компании.
Внедорожник приблизился настолько, что я различила силуэты двух мужчин впереди.
— Значит, вы её знаете?
— Пока только по документам и звонкам.
Он достал телефон. На экране было несколько пропущенных вызовов, но он не стал показывать мне имена.
— И она понятия не имеет, что именно ты сейчас сидишь в моей машине.
Позади нас внедорожник резко ускорился.
Водитель Андрея свернул на узкую боковую дорогу между частными домами.
— Они нас догонят, — сказала я.
— Возможно.
Коротко.
Спокойно.
— Тогда зачем мы сворачиваем?
Андрей вынул из внутреннего кармана небольшую связку, снял с неё один обычный металлический ключ и вложил мне в ладонь.
— Потому что сейчас ты впервые за этот вечер сама решишь, какую дверь открыть.
Ключ был обычный, тяжеловатый, с царапиной на бородке, ещё тёплый от его кармана. Я сжала его так, что заболела содранная ладонь.
— Кузнечная, восемь, второй подъезд, третий этаж, — сказал Андрей, не глядя на меня. — Квартира пустая, там с весны никто не живёт. Гриша тебя отвезёт, и через сорок минут в этой истории тебя больше нет.
— А вторая дверь?
— Вторая — ты остаёшься в машине. Но тогда завтра тебе придётся повторить вслух, при чужих людях, то, что ты сейчас сказала мне. И не один раз.
Машина резко замедлилась. Фары выхватили опущенный шлагбаум дачного товарищества, примотанный цепью, а справа и слева — глухие заборы без единого просвета. Гриша сказал что-то короткое и злое и остановился.
Внедорожник встал сзади и включил дальний. Салон залило белым.
Я не выбрала ни одной из его дверей.
Слева, за низким штакетником, светилось кухонное окно, и на крыльце дёргалась на цепи собака. Я толкнула дверцу, вывалилась в грязь и побежала туда — третий раз за ночь, уже не чувствуя ступней. Пальто Андрея сползло с плеч и осталось на дороге.
Я колотила в стекло обеими руками и кричала, что меня хотят увезти. За стеклом отодвинулась занавеска. Женщина в халате, лет шестидесяти, с сеточкой на волосах, смотрела на меня секунды три, потом исчезла — и щёлкнул засов на двери.
— Никита! — заорала она куда-то внутрь дома. — Никита, свет на улице включи! И иди сюда!
Сзади хлопали дверцы. Я обернулась уже с крыльца. Из внедорожника вышли двое: Руслан, водитель Виктории, в мокрой рубашке, и второй, коротко стриженный, в чёрной ветровке — я видела его вечером у машины Громова.
— Лен, — сказал Руслан, останавливаясь у калитки. — Ну ты чего. Поехали домой. Виктория Львовна волнуется.
— Она меня заперла.
— Ну какое заперла, — он развёл руками, и мне было видно, что он сам себе не верит. — Дверь захлопнулась.
Женщина вышла на крыльцо, оттеснив меня плечом. В руке у неё был мобильный, включённый на фонарь.
— Мужчина, у вас на девочке крови по колено. Вы кто ей?
Из-за её спины вылез пацан лет пятнадцати, босиком, в спортивных штанах, и вместо того чтобы испугаться, сразу поднял телефон и стал снимать. Он снял внедорожник, снял номер, снял мокрое лицо Руслана.
— Убери, — сказал стриженый.
— А вы сначала уберите отсюда машину, — ответила женщина. — Тут дети спят.
По дороге медленно подъехала чёрная машина Андрея и встала так, что развернуться внедорожнику стало негде. Андрей вышел под дождь, не спеша, в одном пиджаке, и просто остановился у своей двери, глядя на них. Он ничего не сказал. Стриженый посмотрел на него, потом на пацана с телефоном, дёрнул Руслана за рукав, и они уехали, задевая бортом чей-то забор.
Андрей подошёл к калитке. Ближе не стал.
— Вызывайте скорую, — сказал он женщине. — И полицию. Пусть зафиксируют лицо и ноги, сегодня, а не завтра. Номер мой запишите, я подтвержу, что подобрал её на дороге.
Он продиктовал цифры, посмотрел на меня — я всё ещё держала его ключ — и уехал.
Так я оказалась на кухне у Тамары Ильиничны, в её байковом халате, с ногами в тазу с марганцовкой. Фельдшер приехал в половине четвёртого, обработал ступни, посветил в глаза, записал в карту синяк на скуле и ссадину на ладони. Участковый приехал в шесть, зевал, но заявление принял. Никита при нём переслал видео и фотографию номера.
К утру дождь кончился, и всё стало неприлично обычным: солнце, лужи, петух у соседей.
В восемь Тамара Ильинична поставила передо мной тарелку с яичницей и сказала:
— Ешь. Потом решим, кому ты можешь позвонить.
Оказалось — некому.
Телефон и паспорт остались в доме. Подруги у меня были, но все они были и подругами Виктории — она умела дружить с чужими подругами. Тётка в Костроме не разговаривала с нами семь лет. А к обеду по посёлку уже пошла версия: Леночка Верещагина сорвалась, не пьёт таблетки, убежала из дома в грозу. Виктория успела обзвонить всех, кого следовало, ещё до рассвета. Она вообще всё делала быстро — это качество папа в ней когда-то и полюбил.
Я сидела на чужой кухне и думала не о ней и не о Громове.
Я думала о том, что отец лежит в западной комнате, за двумя дверями от той спальни, куда меня втолкнули. Полтора года, с самого инсульта. Правая сторона не работала, речь ушла почти вся — оставались «да», «нет», «ну», и ещё он умел показывать буквы на доске, если сиделка держала её ровно. Виктория говорила, что ему нельзя волноваться. Что ему поставили укол. Что он спит. Она говорила это так часто, что я перестала заходить без спроса.
Я набрала с телефона Тамары Ильиничны номер Любы, сиделки. Гудки, сброс. Ещё раз — сразу сброс.
В субботу вечером я всё-таки пошла к дому. В её тапках, на два размера больше, по обочине, мимо машин, которых у наших ворот стояло непривычно много.
Виктория вышла ко мне сама. В джинсах, без косметики, и от этого лицо у неё было моложе и злее.
— Наконец-то, — сказала она через калитку, не открывая. — Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я хочу видеть папу.
— Он спит.
— В семь вечера.
Она посмотрела на мою щёку. Синяк за сутки налился и стал зелёно-жёлтым по краю, скрыть его было нечем.
— Лена. — Она понизила голос, будто нас могли слышать, хотя во дворе никого не было. — Я вчера сорвалась. Я не должна была тебя бить, это правда, и я это признаю. Но ты в двадцать четыре года живёшь в доме, который завтра могут описать. На заводе четыреста человек. У меня в понедельник срок по авансу. Ты хоть раз в жизни поинтересовалась, откуда берутся деньги, на которые ты ешь?
— Ты заперла меня с Громовым.
— Я оставила вас поговорить.
Мы обе знали, как это звучит. Она первая отвела глаза.
Потом сходила в дом и вынесла пакет: паспорт, телефон, зарядка, косметичка, две тысячи мелкими. Протянула через калитку, как передают вещи в больницу.
— Езжай к тётке в Кострому. Через месяц всё уляжется, и вернёшься.
Она отдала мне документы, потому что была уверена, что без них я опасна, а с ними — просто уеду. Это была её единственная крупная ошибка за все выходные.
В воскресенье позвонил Андрей.
Мы встретились на заправке у трассы, в кафе, где пахло кофе из автомата и подгоревшими сосисками. Он приехал сам, за рулём, без Гриши, и в кроссовках, и от этого выглядел не таким страшным, как ночью.
— У меня сорок минут, — сказал он. — Давай сразу по делу, а ты потом решишь, как ко мне относиться.
Он выложил на стол несколько листов.
Три недели назад он выкупил у банка права требования по кредитам завода — всё, под что отец подписался ещё до инсульта. Виктория узнала об этом в пятницу утром, во время подготовки к празднику, и потребовала срочной встречи. Поэтому он и ехал по нашей дороге ночью.
— А Громов? — спросила я.
— Громов дал ей деньги в долг под личное поручительство и под предварительный договор. По этому договору в понедельник должна была состояться сделка. Он забирает завод, она остаётся с домом и не идёт по судам. Только у Громова было условие: без обременений и без наследников с претензиями.
— Я не наследник, отец жив.
— Ты не наследник. Ты акционер. — Он подвинул ко мне лист. — Двадцать пять процентов. Отец переписал их на тебя в твои восемнадцать, отдельным договором дарения. Ты знала?
Я знала. И не знала одновременно. Мне было восемнадцать, был торт, был нотариус, папа говорил: «Чтоб у тебя было своё, а то замуж выйдешь за дурака». Я потом ни разу об этом не вспомнила. Дивидендов не было никогда, завод всё время был «в тяжёлом положении».
— Тогда как она собиралась продавать?
Андрей молча перевернул следующий лист и подвинул ко мне.
Доверенность. Три года назад, город, нотариус на Ленина. Право распоряжаться принадлежащими мне акциями. Внизу — моя подпись, круглая, с завитком, я такую делала лет до двадцати трёх.
Я вспомнила и это. Осень, отец только что вернулся из больницы после первого микроинсульта, у нас в доме толпились люди, и Виктория сунула мне папку: «Подпиши, чтобы тебя не таскали по нотариусам». Я подписала не читая. Мне было проще подписать, чем разговаривать с ней.
— Она у тебя? — спросила я хрипло.
— Копия. Мне её прислали в пятницу, чтобы я понял, что торговаться бессмысленно.
Я смотрела на свою собственную подпись и чувствовала себя гораздо хуже, чем ночью на дороге. Меня ударили — это сделала она. А это сделала я сама.
— Что мне с этим делать?
— Отменить. — Он сказал это спокойно, как «долить кофе». — Доверенность отзывается в одностороннем порядке, у любого нотариуса, за час. Завтра с девяти. После этого её сделка с Громовым разваливается, потому что четверть завода ей не принадлежит, а ты — человек, который в пятницу ночью вылез из окна и сдал в полицию заявление.
— А ты тогда что получаешь?
Он не стал делать вид, что не понял.
— Я получаю завод дешевле, чем собирался. Долг у меня, покупателя больше нет, продавец в панике. И я хочу выкупить твои двадцать пять процентов. Дам за них столько, сколько стоит однокомнатная в райцентре, — это больше, чем ты получишь при любом другом раскладе, потому что после долгов там почти ничего не остаётся.
— Вы поэтому меня подобрали?
— Я остановился, потому что ты стояла на дороге, — сказал он. — Всё, что было после, я считал. Не путай эти две вещи, тебе же спокойнее будет.
Я ждала, что он начнёт меня уговаривать. Он допил кофе, оставил на столе визитку и уехал.
В понедельник в девять сорок я вышла из нотариальной конторы на Ленина, и через полтора часа мне позвонила Виктория. Она не кричала. Она сказала три слова, которые я потом ещё долго слышала: «Ты убила отца». Потом сбросила.
А в час дня позвонил Руслан.
Его уволили в воскресенье вечером — за то, что упустил меня на дороге, и за то, что мальчишка снял номер служебной машины. Виктория сказала ему, что в полиции он будет разбираться сам, потому что за руль его никто не сажал и в лес никого гнать не приказывал.
— Лен, я тебя вёз в школу семь лет, — сказал он. — Я, конечно, козёл, но я не тот козёл, на которого всё это вешают. Мне участковый звонил. Я скажу как было: она при мне сказала «догоните и приведите обратно». И про дверь скажу — я эту дверь на втором этаже сам потом отпирал, ключ у неё в кармане халата лежал.
Я молчала.
— Она сейчас в банке до пяти, — добавил он. — Код на калитке не меняли. Хочешь к отцу — иди сейчас.
Я пошла.
В доме пахло вчерашним застольем, в холле стояли неразобранные ящики с посудой, кто-то не выключил гирлянду на террасе, и она горела днём. Я поднялась не наверх, а в западное крыло.
Дверь в отцовскую комнату была приоткрыта, и оттуда орал телевизор — какая-то передача про ремонт, ведущий кричал про плитку. Люба сидела у окна с кроссвордом. Увидев меня, она встала так резко, что журнал упал.
— Леночка…
— Выключи, — сказала я.
Она нашла пульт не сразу. Стало тихо, слышно было, как во дворе капает с крыши.
Отец лежал повыше, на подушках. За полтора года я привыкла к тому, как он теперь выглядит, но всё равно каждый раз внутри что-то дёргалось: у него была очень живая левая половина лица и совершенно неподвижная правая. Он посмотрел на меня. Потом на мою щёку. И отвёл глаза.
Не удивился. Не потянулся рукой. Отвёл глаза.
— Пап, — сказала я. — Меня в пятницу заперли наверху. С Громовым.
Он смотрел в стену.
Я взяла его доску — обычную детскую, с алфавитом по краю, — и села так, чтобы он меня видел.
— Ты знал?
Тишина.
Я повернулась к Любе. Она стояла у двери, комкая в руках свой кроссворд.
— Люба.
— Мне нельзя, — сказала она. — Виктория Львовна…
— Тебя уволят. Я знаю. Руслана уже уволили.
Она заплакала — некрасиво, шмыгая носом, и от этого стало только хуже.
— Они тут говорили, — выдавила она. — При нём. Не таясь, потому что он же… ну, считается, что он не всё понимает. А он всё понимает, Леночка, он газеты глазами читает, он мне буквы показывает. Виктория Львовна ему в среду сказала: или Громов, или через месяц описывают дом и завод, и он в этом доме не помрёт, а поедет в интернат. И спросила: «Ты понимаешь, что другого выхода нет?» И он показал… — она замолчала.
— Что он показал?
— «Да».
Я сидела с доской на коленях.
— А в пятницу вечером, — сказала Люба совсем тихо, — в десятом часу, когда наверху началось… он попросил меня сделать телевизор погромче. Показал на пульт и вверх. Я и сделала.
В комнате было очень чисто. Виктория держала дом идеально, у неё даже в отцовской комнате не было ни пылинки, и поилка стояла на салфетке.
— Пап, — сказала я. — Посмотри на меня.
Он не повернул головы.
Я сидела, наверное, минуту. Всё, ради чего я две ночи держалась — вытащить его, забрать, объяснить ему, кто она такая, — перестало существовать в одно мгновение, и вместо этого внутри осталась пустая, тихая комната.
Я положила доску на тумбочку буквами вниз и вышла.
Во вторник утром Громов прислал Виктории требование вернуть аванс. Он не стал ни судиться, ни угрожать: человек, который на восьмом десятке собирался войти в новый актив, посмотрел на видео с номером своей машины, на заявление, зарегистрированное в дежурной части, и на фамилию Шевчука в качестве кредитора — и решил, что дешевле выйти. Костю, того стриженого, при мне на территорию больше не пускали; говорят, его перевели куда-то в Самару. Руслан дал показания в среду, спокойно, по бумажке, которую ему написал бесплатный юрист.
А Виктория пришла к Тамаре Ильиничне сама. Ночью, во вторник, пешком, потому что водителя у неё больше не было.
Мы разговаривали на крыльце, под лампочкой, вокруг которой билась мошкара. Она была без косметики второй раз за неделю и в этот раз выглядела просто уставшей женщиной сорока девяти лет.
— Забери заявление, — сказала она. — Я тебе отдам всё. Дом отпишу, отца забирай, сиделку оплачу до конца года. Лена, у меня квартира матери в залоге.
— Ты меня ударила и заперла.
— Да! — Она сказала это громко, и Тамарина собака на цепи гавкнула. — Ударила. И заперла. И если бы ты не выпрыгнула в окно, ты бы сейчас была невестой, а не свидетелем. Я в двадцать лет спала с мужиком, который меня кормил, и ничего, живая. Я не считала, что делаю с тобой что-то, чего нельзя пережить. Это правда, и другой у меня для тебя нет.
— Я знаю про папу, — сказала я.
Она замолчала. Впервые за всё время, что я её знала, она не нашла, что ответить сразу.
— Он бы всё равно этого не сказал вслух, — проговорила она наконец. — Он вообще ничего не говорит вслух уже полтора года. Удобно устроился.
И вот тут — не когда меня били, не когда я бежала по грязи — мне стало по-настоящему её жалко. На две секунды. Потом прошло.
— Заявление я не заберу, — сказала я. — И на суде ты скажешь, что он согласился. Скажешь обязательно, я тебя знаю. Пусть говорят.
— Ты понимаешь, что после этого он останется в доме с описанным имуществом и с женщиной, которую ты посадила?
— Тебе не дадут срок, — сказала я. — Тебе дадут штраф, и ты его заплатишь. А Любе я буду платить сама.
В четверг я подписала у Андрея документы на свои двадцать пять процентов. Деньги пришли на счёт, который мне помогала открывать Тамара Ильинична, потому что своего банковского приложения у меня никогда не было — карта была одна, и та привязана к телефону Виктории.
Подписывали в переговорной на заводе, и я впервые за полтора года увидела цех. Валентин Петрович, мастер, который в мои двенадцать давал мне нажимать зелёную кнопку на линии, вышел в коридор, посмотрел на меня, на мою почти сошедшую скулу, ничего не спросил и сказал только: «Отцу привет». Я кивнула. Врать оказалось совсем не трудно.
Андрей проводил меня до проходной.
— Люба сказала, он теперь просит открывать окно, — сказал он. — Я не лезу. Просто чтобы ты знала.
— Вы с ним встречались?
— Один раз. Он мне на доске показал две буквы и махнул рукой. — Он усмехнулся, коротко. — Дальше разговор не пошёл.
Мы постояли.
— Что будешь делать?
— На права пойду учиться, — сказала я. — И жильё снимать. Наверное, в городе.
Он не стал предлагать мне ни работу, ни квартиру на Кузнечной, и я была ему за это благодарна больше, чем за ту ночь. Ключ, кстати, так и лежал у меня в косметичке; я отдала его Грише во дворе, и Гриша сунул его в бардачок, не глядя.
За воротами, у остановки, Тамара Ильинична уже стояла в своей куртке не по погоде и махала мне так, будто я приехала откуда-то издалека.
