Игорь приехал к отцу в Данилов в субботу, к обеду. Электричка из Ярославля пришла с опозданием на двадцать минут, от станции он шёл пешком — четыре квартала по Ленина, потом направо, к переезду, потом ещё через два двора. Дом отца стоял на Пушкина, шестнадцать: одноэтажный, с зелёными ставнями, покрашенными последний раз лет десять назад, с двумя яблонями у крыльца. Одна яблоня в этом году не цвела.
Отец сидел на веранде, чистил картошку в эмалированную миску. При Игоре встал, обнял его одной рукой — вторая была в картофельной кожуре, — сказал, что суп на плите, что мыть руки надо во второй кружке, в первой квасится капуста. Игорь сходил в баню сполоснуться после дороги, вернулся, они пообедали.
О сарае договорились ещё в четверг по телефону. Отец решил продать дом — жить одному после смерти матери он не хотел, а квартира у сестры отца в Иванове стояла пустая после её похорон в позапрошлом году. Покупатель нашёлся быстро, оформление документов шло к концу, оставалось освободить постройки. В сарае лежало сорок с лишним лет всякого — от отцовских инструментов до материных банок с закатками восемьдесят четвёртого года.
После обеда отец пошёл прилечь — давление, — а Игорь взял ключ и пошёл в сарай.
Сарай был длинный, узкий, с земляным полом и одним окном под самой крышей. Пахло сухим деревом, машинным маслом и мышами. У левой стены стоял верстак, отцовский, ещё с тех времён, когда отец работал на леспромхозе; над верстаком висели инструменты — рубанки, стамески, две ножовки, молотки в ряд по размеру. Отец всегда держал инструмент в порядке, каждую вещь на своём крючке, каждый крючок подписан химическим карандашом на деревянной планке.
Игорь начал разбирать нижние полки. Первый час прошёл легко — банки, тряпки, старые газеты «Северный рабочий» за семьдесят девятый год, коробка с пустыми пузырьками из-под валокордина. Всё это шло в мешки на выброс. К трём часам он добрался до дальнего угла, где под клеёнкой стоял деревянный ящик — тяжёлый, крашеный когда-то в тёмно-зелёный, теперь почти чёрный. Ящик отец при нём никогда не открывал.
Игорь снял клеёнку, откинул крышку. Внутри лежали инструменты — но не отцовские. Отцовские все висели на стене над верстаком, каждый на своём месте. Эти были чужие: три стамески с деревянными рукоятками, потемневшими от долгого хвата; молоток с расколотой у обуха ручкой; коловорот с медной втулкой; и рубанок — колодка длинная, из груши, с латунным клином, с рукояткой, отшлифованной чьей-то ладонью до блеска.
На рукоятке рубанка сбоку были выжжены две буквы. «В.К.»
Игорь взял рубанок в руки. Тяжёлый. Клин сидел плотно, лезвие острое, чистое, без ржавчины — за инструментом ухаживали, но не пользовались давно, лет тридцать точно. Он повертел рубанок, посмотрел на инициалы ещё раз. Провёл пальцем по буквам — вжог был глубокий, старый, не подделка.
Виктор Кузьмин жил через два дома от них, на Пушкина, двенадцать. Столяр, работал в артели при мебельной фабрике. Игорь помнил его смутно — высокого, худого, с большими руками, всегда в клетчатой рубашке. У Кузьмина была жена, тётя Зина, и сын Славка, старше Игоря на два года, с которым они играли в лапту у гаражей. Виктор Кузьмин умер осенью восемьдесят девятого. Игорю было тогда шестнадцать. Хоронили его в октябре, в дождь; Игорь на похороны не ходил — они с матерью были в Ярославле, у бабушки. Отец ходил один, вернулся вечером, сел на кухне и пил до ночи, не разговаривая. Игорь запомнил только это — как отец сидел молча за столом с початой бутылкой и не поднимал головы, когда мать входила.
Что стало с семьёй Кузьмина потом, Игорь не помнил точно. Тётя Зина, кажется, уехала к сестре в Тутаев. Славка ушёл в армию в девяносто первом и не вернулся в Данилов; кто-то говорил, что осел где-то под Костромой, работал на пилораме. Дом на Пушкина, двенадцать, стоял пустой года три, потом его купили какие-то приезжие, потом ещё раз перепродали. Сейчас там жила молодая пара с ребёнком, Игорь встретил их вчера у калитки, когда шёл со станции.
Он положил рубанок на верстак. Постоял. Потом сложил остальные инструменты обратно в ящик, а рубанок завернул в тряпку и отнёс в дом — в свою комнату, ту, где спал ещё школьником, — и убрал в сумку, под сменную рубашку.
К отцу вернулся к пяти. Отец уже проснулся, сидел на веранде, читал районку. Игорь сел напротив, налил себе чаю из термоса.
— Пап, помнишь Виктора Кузьмина? С двенадцатого дома.
Отец не оторвался от газеты. Полистал ещё страницу, потом ещё.
— Помню.
— От чего он умер? Я тогда маленький был, толком не запомнил.
Отец сложил газету, положил на стол. Посмотрел в окно, на яблоню, которая не цвела.
— Сердце.
— Молодой ведь был.
— Пятьдесят два.
Отец встал, пошёл в сени. Игорь слышал, как он открывает шкафчик, где лежали папиросы, — отец бросил курить в две тысячи третьем, после инфаркта, но папиросы держал, «на всякий». Отец вернулся с пачкой «Беломора», вышел на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку. Прикурил не с первого раза, спичка сломалась.
Игорь остался на веранде. За окном темнело; за забором мычала соседская корова, где-то дальше по улице заводили мотоцикл. Отец курил на крыльце долго, папиросы на три. Потом вернулся, сел за стол, но газету больше не взял.
— На ужин что будем? — спросил отец.
— Картошку доедим.
— Хорошо.
Они поели молча. После ужина отец лёг рано, сказал, что завтра надо на кладбище, к матери, свозить свежих цветов. Игорь остался на кухне мыть посуду.
Ночью он не спал долго. Лежал в своей старой комнате, слушал, как в сенях скребётся мышь, как отец кашляет за стенкой. Думал про рубанок в сумке. Про то, что отец не спросил, почему он вдруг вспомнил про Кузьмина. Про то, что папиросы «на всякий» отец держал двадцать с лишним лет.
Утром они съездили на кладбище. Отец возился у могилы матери, менял воду в банке, поправлял оградку. Игорь стоял в стороне, курил папиросу — отцовскую. С кладбища зашли в магазин, купили хлеба, отец встретил у прилавка знакомого — Николая Петровича, соседа с той стороны улицы, — и они минут десять говорили про то, кто из старых умер, а кто ещё держится.
Игорь уехал вечерней электричкой. На платформе отец обнял его — на этот раз двумя руками, — сказал, чтоб не забывал звонить. Игорь кивнул. Электричка тронулась, отец остался на платформе, махнул один раз и пошёл к выходу, ссутулившись.
В Ярославле Игорь пришёл домой около одиннадцати. Жена уже спала. Он поставил сумку в прихожей, разулся, пошёл на кухню, налил себе воды. Потом вернулся, достал из сумки свёрток с рубанком, развернул. Постоял, держа рубанок в руках, у самой двери, чтобы свет из кухни падал на латунный клин.
На следующей неделе он поехал в Кострому. Взял отгул на пятницу, купил билет на автобус. Славку Кузьмина он нашёл через два дня — тот действительно жил под Костромой, в посёлке Судиславль, работал на пилораме, как ему когда-то и рассказывали. Славка постарел так, что Игорь его сразу не узнал — грузный, седой, с прокуренным голосом. Они посидели у Славки во дворе, выпили. Игорь рубанок из сумки не достал.
Про отца Славка спросил один раз — как здоровье. Игорь сказал, нормально, продаёт дом, переезжает к сестре. Славка кивнул, налил ещё. Про своего отца Славка сам не заговорил, а Игорь не спрашивал.
Уехал Игорь в субботу вечером, автобусом до Ярославля. Рубанок так и остался у него в сумке. Дома он положил его на антресоли, за коробку с ёлочными игрушками, и сумку убрал туда же.
Отцу он больше про Кузьмина не говорил. Отец через два месяца переехал в Иваново, дом на Пушкина продал, деньги перевёл Игорю на книжку — сказал, тебе с внуками нужнее. Игорь деньги не тронул.
Через полтора года отец умер — во сне, тихо, в квартире сестры. На похороны Игорь ездил один, жена не смогла отпроситься. После похорон, разбирая отцовы вещи, он нашёл в верхнем ящике комода старую фотографию: отец и Виктор Кузьмин на рыбалке, оба молодые, в кирзовых сапогах, с уловом. На обороте отцовым почерком: «Нерехта, семьдесят шестой». Фотографию Игорь забрал.
Рубанок с антресолей он так и не доставал. Внукам про деда рассказывал редко — только про войну да про леспромхоз. Про Кузьмина не говорил никогда.
