— Сергей, ты если сегодня не выступишь, я сама выйду и скажу, что ты тряпка.
Жена стояла у калитки в резиновых сапогах и держала папку с квитанциями за воду. Сергей закрывал теплицу: прижимал кирпичом плёнку, чтобы ночью не хлопала. В СНТ «Берёзка» под Вологдой к собраниям готовились, как к суду. У каждого был пакет доказательств: фотографии, чеки, распечатки из чата.
— Не ори через забор. Соседи слушают.
— Пусть слушают. Им тоже надоело, что этот твой Михалыч тачку ставит где хочет.
Сосед справа, Михалыч, действительно ставил тачку у Сергеевого забора. Тачка была ржавая, с одним новым колесом, и стояла так, что Сергей каждый раз цеплял её, когда нёс лейку. Ещё Михалыч тянул шланг через межу, кидал ботву в общую канаву и здоровался слишком бодро, будто ничего не происходило.
— Сегодня всё решим. Люди подписи собрали.
— Люди собрали, люди пусть и говорят.
— А участок твой заливает.
Сергей посмотрел на шестую грядку. Там земля всегда была влажнее, чем надо. Морковь росла криво, лук желтел. Он уже два лета говорил, что это из-за Михалычева шланга. Жена верила, председатель верил, чат верил. Сам Сергей верил не каждый день.
Михалыч за забором стучал молотком. Стучал без толку: три удара, пауза, ещё два. Его жена умерла пять лет назад, сын жил в Череповце и приезжал только за картошкой. Михалыч был из тех стариков, которые не просят помощи, но делают так, что вокруг всё равно приходится смотреть под ноги.
— Серёга! — крикнул он через сетку. — На собрание пойдёшь?
— Пойду.
— Про воду опять будете?
— Не знаю.
— Знаешь-знаешь. Скажи им, я счётчик завтра покажу. Сегодня ключ не найду.
Жена фыркнула так, чтобы услышали оба.
— Ключ не может найти. Зато шланг всегда находит.
Собрание назначили у сторожки, рядом с доской объявлений. На доске висело три листа: про взносы, про мусор и про запрет сжигать траву. Председатель Виктор Семёнович пришёл с табуреткой, сел как в президиуме. Людей набралось человек тридцать. Кто-то держал рассаду в коробке, кто-то пришёл с собакой. Все хотели быстро поругаться и разойтись поливать.
— Начинаем. Первый вопрос — долги по электричеству. Второй — про шестой проезд. Третий — нарушение границ.
— Давайте сразу про Михалыча, — крикнула Марина с двадцать второго. — А то он уйдёт.
— Я здесь, — сказал Михалыч из заднего ряда. — Не бойся.
Сергей стоял ближе к доске, папку держал под мышкой. Жена стала рядом. Она уже показала соседкам фотографии тачки, шланга и канавы. Фотографии были хорошие: на них Михалычев беспорядок выглядел как преступление.
— По Михалычу жалоб много, — сказал председатель. — Вода, захламление, проход загорожен. Сергей, у тебя основной ущерб. Давай ты.
Все повернулись к нему. Сергей кашлянул. Он дома репетировал: «Я не против человека, я против безобразия». Потом жена добавила: «И компенсацию за испорченную грядку». Получалось складно.
Михалыч стоял, опираясь на палку. Палку он взял недавно, раньше ходил без. На кепке у него было белое пятно от краски.
— Ну. Говори.
Сергей открыл папку. Сверху лежала квитанция за воду, потом фотографии. Он увидел первую: тачка у забора. И вспомнил, как сам прошлой осенью просил Михалыча оставить тачку «пока доски перенесу». Потом пошёл дождь, доски убрал, тачку не откатил. Михалыч потом пользовался ей как своей. Шланг тоже был Сергеев, старый, зелёный. Он дал его, когда у Михалыча лопнул свой. А обратно не забрал.
— Чего молчишь? — тихо сказала жена.
— В общем. По тачке вопроса нет.
Председатель поднял брови.
— Как нет? У нас фото.
— Тачку я сам просил оставить.
Жена резко повернулась к нему.
— Ты чего несёшь?
— По шлангу тоже. Он мой. Я давал.
В толпе зашумели.
— Вот это номер, — сказала Марина. — А мы подписи собираем.
Председатель снял очки.
— Сергей, определись. У нас заявление от твоей супруги, что сосед самовольно использует участок.
— Заявление можно снять.
— А грядка? — спросила жена. — Шестая сама утонула?
Сергей посмотрел на неё. Она держала ручку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Дома они ругались из-за этой грядки весь май. Она говорила, что он вечно всем уступает, а потом на ней срывается. Он отвечал, что не обязан воевать за каждую морковку. Но папку всё равно собрал.
— Грядку я сам залил. Бочку забыл закрыть.
Михалыч поднял голову. Жена Сергея выдохнула коротко.
— Ты дома этого не говорил.
— Не говорил.
— А сейчас решил?
— Сейчас решил.
Марина сказала:
— То есть мы все дуры? Мы из-за твоей бочки тут стоим?
— Про дуры я не говорил.
— А думаешь.
Председатель постучал ручкой по табуретке.
— Тихо. Михалыч, по канаве и мусору вопрос остаётся.
— Канава моя, — сказал Сергей.
— В смысле твоя?
— Ботву я кидал. Не всю, но кидал. Мешки кончились.
Жена уже не смотрела на него. Смотрела куда-то в сторону сторожки, где висел ящик для взносов.
— Серёга, — сказал Михалыч наконец. — Ты зачем?
— Затем.
— Я не просил.
— Знаю.
Собрание пошло криво. Люди разозлились уже не на Михалыча, а на Сергея: зачем мутил воду, зачем жена собирала подписи, зачем председатель печатал предупреждение. Сергей стоял и слушал. В какой-то момент ему стало легче, хотя снаружи ничего легче не было. Жена отошла к калитке и говорила с Мариной быстрым шёпотом.
Председатель всё-таки выписал Михалычу замечание за старые доски у прохода. Сергею — устное предупреждение за канаву. Потом перешли к электричеству, но половина уже разошлась.
Когда собрание кончилось, жена пошла домой одна. Сергей задержался у сторожки и оплатил через председателя взнос за покос травы.
— За себя? — спросил Виктор Семёнович.
— И за семнадцатый.
— Это Михалыча?
— Ну да.
— Он же должен сам.
— Знаю.
Председатель записал в тетрадь и взял деньги: две тысячи с Сергея, две с половиной за Михалыча, потому что у того ещё долг с прошлого года. Сергей пересчитал купюры. Это были деньги на новую бочку.
Михалыч ждал его у шестого проезда.
— Ты что устроил?
— Собрание.
— Я сам бы сказал.
— Ты бы молчал.
— И правильно бы делал. Твоя баба теперь тебя съест.
— Не твоя забота.
— Моя, если из-за меня.
Сергей хотел пройти мимо, но Михалыч загородил палкой.
— Я ведь шланг правда тянул.
— Мой.
— Но вода на твою грядку шла.
— Моя бочка.
Они пошли рядом по проезду. Участки тянулись один за другим: теплицы, клубника под укрывным, старые ванны с водой, пластиковые стулья. На Сергеевом жена уже громко ставила ведро у колодца.
— Мне взнос не надо было платить, — сказал Михалыч.
— Надо было.
— Я отдам.
— Отдашь, когда сможешь.
— Я не нищий.
— А я не благотворительный фонд.
— Тогда зачем?
Сергей остановился у своей калитки. Не ответил. Открыл, зашёл, закрыл за собой. Михалыч постоял у сетки, потом тоже пошёл к себе.
Жена стояла у шестой грядки. Пришлось объясняться в косвенной, потому что напрямую разговор не шёл: он молчал, она задавала одни и те же вопросы под разными углами. Почему дома не сказал. Почему сейчас. Почему при людях. Он отвечал коротко, всё сводилось к одному: виноват. Она сказала — очень удобно, сначала молчишь, потом герой. Он сказал — не герой. Она сказала — вот именно.
Ушла в дом, хлопнув дверью так, что стекло на веранде дрогнуло.
Сергей сел на перевёрнутый ящик возле грядки. Морковь торчала жидко, земля блестела. Новая бочка подождёт. Старая ещё сезон выдержит, если не пинать.
Вечером он поливал уже после всех. Лейка текла из шва, вода капала на штаны. Михалыч возился за забором, переносил доски. Доски падали, он ругался, но помощи не просил. Сергей два раза вставал, чтобы пойти, и два раза садился обратно.
За забором Михалыч наконец перетащил последнюю доску, сел на неё и закурил. Дым тянуло на Сергеев участок, вместе с запахом мокрой земли и старого дерева. Сергей чувствовал этот дым, но окликнуть Михалыча не стал. И Михалыч не окликнул.
В доме жена включила чайник — Сергей услышал по знакомому гулу. Значит, к ужину всё-таки позовёт. Может, не сегодня.
Он закончил с пятой грядкой, шестую трогать не стал. Поставил лейку у бочки, пошёл к крыльцу. У ступеньки обернулся. Михалыч так и сидел на досках, спиной к своему дому, лицом к дороге. Сергей поднялся на крыльцо, снял сапоги и зашёл в сени. Дверь прикрыл, но щеколду не задвинул.
