Валентина Сергеевна пришла в клуб к семи, как обычно. Бывший дом культуры завода «Красный якорь» стоял на углу Володарского и Пролетарской — двухэтажное здание с колоннами, покрашенными позапрошлым летом в бежевый, уже облупившийся у основания. По вторникам и четвергам на втором этаже, в кабинете сорок семь, собирался литературный кружок «Слово».
В кабинете горела одна лампа над столом руководителя. Ирина Львовна печатала что-то на компьютере, не поднимая головы. Валентина Сергеевна поздоровалась, села у окна, вытащила из сумки папку с распечатками. Папка была синяя, пластиковая, с треснувшим уголком — она купила её два года назад, когда впервые записалась в кружок.
К областному конкурсу «Провинция пишет» она готовилась эти два года. Рассказ назывался «Мамина клеёнка» — про то, как в шестьдесят четвёртом году мать стелила на стол клеёнку с васильками, и как эта клеёнка потом лежала в чемодане на антресолях до самой её смерти. Валентина Сергеевна переписывала рассказ семь раз. Последний вариант — на четырнадцать страниц — она распечатала утром, дома, на старом струйнике, который через страницу зажёвывал бумагу.
Приём работ заканчивался в пятницу. Сегодня был четверг.
Кроме Валентины Сергеевны в кабинете сидели ещё четверо: Раиса, которая писала стихи про внуков; Марк Ефимович, бывший инженер, тянувший роман о своём отце уже пятый год; Лида, самая молодая, работавшая в библиотеке; и Женя Полякова.
Женя была новенькая, тридцати семи лет, приехала в город из Устюжны в сентябре с двумя чемоданами и устроилась редактором в местную газету «Наш район». Пришла в кружок с тремя рассказами, Ирина Львовна прочитала их вслух в кабинете и сказала: «Вот. Учитесь». Валентина Сергеевна тогда сидела у окна и смотрела на голубей на карнизе. Рассказы были хорошие — короткие, без лишнего, с той точностью, которую сама Валентина Сергеевна вылавливала из своих страниц пинцетом, по слову.
Женя тоже подавала на конкурс. Её рассказ назывался «Тихая вода» — про отца, который перед смертью учил её ловить рыбу с лодки на Кубенском озере. Валентина Сергеевна слышала его на прошлой неделе, когда Женя читала в кружке. Слушала, опустив глаза на свою папку, и понимала: её «Клеёнка» рядом с «Тихой водой» — растянутая, разговорчивая, с двумя лишними абзацами в середине.
Ирина Львовна оторвалась от компьютера, посмотрела поверх очков.
— Валя, вы сегодня читаете?
— Нет. Я так.
— А Женя не придёт. Заболела.
Ирина Львовна вернулась к экрану. Валентина Сергеевна положила папку на колени, но не открыла.
После кружка все разошлись быстро. Марк Ефимович задержался у стола, что-то уточняя про запятые. Ирина Львовна выключила компьютер, накинула пальто, попросила Валентину Сергеевну запереть кабинет — ключ она оставит на вахте.
— Мне ещё в правление зайти, — сказала Ирина Львовна. — Женя вчера занесла свой рассказ, вон, на столе лежит, завтра отвезу в оргкомитет. Свой не забудьте, кстати. Завтра последний день.
Она ушла. Валентина Сергеевна осталась одна.
На столе руководителя лежала стопка распечаток, скреплённых чёрным зажимом. Сверху — титульный лист: «Полякова Евгения Александровна. Тихая вода».
Валентина Сергеевна подошла к столу. Постояла. Потом взяла стопку, сняла зажим, пролистала. Четыре страницы, шрифт двенадцатый, поля узкие. На третьей странице — абзац про то, как отец складывал удочку и клал её в чехол, «медленно, будто прощался с ней каждый раз». Валентина Сергеевна помнила эту фразу с прошлой недели.
Она села за стол Ирины Львовны. Придвинула лампу. Взяла карандаш — тот, что лежал в подставке, простой, «Конструктор», с обгрызенным концом.
Начала со второй страницы. Убрала «уже» в третьей строке — слово там ничего не держало. Абзацем ниже вычеркнула «наконец-то», надписала сверху нечего — просто пусто, без замены. На третьей странице переставила два предложения местами: чехол шёл до воды, она поменяла — вода вперёд. На четвёртой убрала «как будто» — оставила прямое сравнение, без страховки. В одном месте, где Женя написала «отец посмотрел на меня и ничего не сказал», Валентина Сергеевна зачеркнула «на меня и» — получилось «отец посмотрел и ничего не сказал». Так было тише.
Правок вышло одиннадцать. Ни одной новой фразы — только убранные слова и одна перестановка. Три часа она сидела над чужими четырьмя страницами; к десяти в кабинете стало холодно, батарея давно остыла, за окном включился фонарь и высветил край стола голубым.
Закончив, Валентина Сергеевна взяла чистые листы из пачки у принтера, села снова и переписала все четыре страницы от руки — начисто, своим ровным почерком, каким когда-то заполняла ведомости в бухгалтерии речного порта. Переписала с правками, будто это был её собственный черновик. Потом сложила рукописные листы, вложила в свою синюю папку с треснувшим уголком — на место «Клеёнки». «Клеёнку» вынула, свернула вдвое, убрала в сумку.
Утром, дома, она перепечатала Женин рассказ с рукописи на своём струйнике — том самом, что зажёвывал бумагу через страницу. Перепечатала аккуратно, не торопясь, четыре раза меняя лист. Готовую распечатку скрепила чёрным зажимом, титульный лист напечатала заново: «Полякова Евгения Александровна. Тихая вода».
В десять пришла в клуб. Ирина Львовна собиралась в оргкомитет, надевала пальто у вешалки.
— Ирина Львовна, я Женину распечатку домой унесла вчера — глянуть на досуге. Вот, положу обратно.
— А, хорошо. Ну как, понравилось?
— Хорошо написано.
Валентина Сергеевна положила свою стопку на стол — там, где вчера лежала Женина. Ирина Львовна не глядя подхватила её, сунула в папку, застегнула сумку.
— А ваш?
— Не успела, — сказала Валентина Сергеевна. — Принтер дома сломался.
— Валь, ну как же так. Два года.
— В следующем году.
Ирина Львовна помолчала.
— Ну ладно.
Валентина Сергеевна вышла из клуба, дошла до угла Володарского. Там стояла урна — железная, с облупившейся зелёной краской. Женину оригинальную распечатку — ту, что вчера была на столе, с зажимом, — она достала из сумки и опустила в урну, сверху накрыла газетой, которая уже там лежала. Свою «Мамину клеёнку» на четырнадцать страниц не тронула — та осталась в сумке.
Домой шла пешком, хотя автобус ещё ходил. По Пролетарской, потом через сквер, потом мимо булочной, которая закрывалась в одиннадцать. У булочной постояла, посмотрела на витрину — там оставалось три батона и одна плетёнка с маком. Плетёнку не купила.
Итоги объявили через месяц. Полякова Евгения — второе место в номинации «Малая проза». Диплом, три тысячи рублей и публикация в областном альманахе. На заседании кружка Женя прочитала благодарственную речь, поблагодарила Ирину Львовну, маму, покойного отца. Валентина Сергеевна сидела у окна и смотрела на голубей на карнизе — тех же, что и в сентябре, или уже других.
Альманах вышел в декабре. Ирина Львовна принесла три экземпляра в кружок, дала каждому подержать. Валентина Сергеевна раскрыла на странице сорок семь. «Тихая вода». Прочитала до конца. На третьей странице, где вода теперь шла перед чехлом, задержалась на секунду и закрыла книгу.
— Хорошо ведь, а? — сказала Ирина Львовна.
— Хорошо, — сказала Валентина Сергеевна.
Женя сидела напротив, у другого окна, и что-то записывала в блокнот. Она не подняла головы.
Дома Валентина Сергеевна положила «Мамину клеёнку» обратно в синюю папку с треснувшим уголком. Папку убрала в нижний ящик стола, туда же, где лежали старые счета за свет и открытка от сестры из Череповца, посланная в две тысячи одиннадцатом году. Ящик задвинула плотно.
К следующему конкурсу она готовиться не стала. В кружок ходила до весны, потом перестала. Ирина Львовна звонила два раза, спрашивала, всё ли в порядке. Валентина Сергеевна говорила, что всё, просто устала, возраст.
Женя в марте уехала в Вологду — её пригласили вести колонку в областной газете. Прощаться в кружок пришла, принесла торт «Прага». Валентину Сергеевну обняла у двери, сказала: «Спасибо вам за всё». Валентина Сергеевна кивнула.
Когда за Женей закрылась дверь, Раиса заплакала. Марк Ефимович налил себе чаю. Ирина Львовна разрезала торт на семь частей — по числу тех, кто пришёл. Валентина Сергеевна свою часть съела всю, до крошки, вместе с розочкой из крема, которую обычно оставляла.
