Валерий Кузьмич пришёл в поликлинику номер четыре к без четверти восемь. Талон на УЗИ брюшной полости он взял ещё две недели назад, в понедельник, отстояв к терапевту с шести утра — терапевт Ольга Валентиновна посмотрела анализы, постучала карандашом по столу и написала направление, не глядя ему в лицо. Валерий Кузьмич спросил, срочно ли. Ольга Валентиновна сказала: «Как получится записаться». Записался он на четверг, на восемь тридцать, к Пантелеевой в двадцать шестой кабинет.
Поликлиника стояла на Плеханова, между хлебным и почтой; здание было хрущёвское, четырёхэтажное, с крыльцом в три ступеньки и железной дверью, которая всегда открывалась туго. Валерий Кузьмич поднялся на второй этаж, сдал куртку в гардероб, взял номерок — тридцать четвёртый, деревянный, с облупившейся краской. У двадцать шестого кабинета в коридоре уже сидели двое: женщина лет сорока с папкой на коленях и мужик в спецовке электрика, который то и дело смотрел на часы. Валерий Кузьмич сел третьим на жёлтую банкетку, положил свою папку — с направлением, полисом и результатами анализов — рядом.
Он был третий. Женщина шла первой, электрик — вторым. Валерий Кузьмич посмотрел на часы над регистратурой: восемь ноль две. Ему оставалось ждать минут сорок, если Пантелеева не задержится, и час, если задержится, как в прошлый раз, когда он приходил на кардиограмму.
Женщина с папкой зашла в двадцать шестой в восемь двадцать. Вышла через двенадцать минут — быстро, застёгивая пальто на ходу, не глядя ни на кого. Электрика позвали в восемь тридцать пять. Он пробыл в кабинете дольше — минут двадцать пять, — вышел с распечаткой в руке, сел обратно на банкетку, стал читать. Валерий Кузьмич отложил свою газету. До его очереди оставалось несколько минут.
В этот момент из двадцать четвёртого кабинета, напротив, открылась дверь. Из неё в коридор вышла женщина.
Ей было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. В руке она держала направление — синий бланк с печатью онкодиспансера, Валерий Кузьмич узнал такой сразу, у соседа по подъезду в позапрошлом году был точно такой же. Лицо у женщины было того особого оттенка, который бывает у человека, только что услышавшего что-то и ещё не понявшего, что делать дальше — не бледное, не серое, а как бы посиневшее у губ и под глазами, будто с мороза, хотя за окном стоял тёплый апрель. Она сделала два шага по коридору, остановилась, посмотрела на дверь двадцать шестого кабинета, потом на свою бумажку, потом снова на дверь.
Из двадцать четвёртого следом вышла медсестра, крикнула ей вдогонку:
— Люба, в двадцать шестой сходи, я тебя записать не могла — там не мои талоны. Но ты подойди, Пантелеева иногда без записи берёт, если время есть.
Женщина кивнула, но с места не двинулась.
Валерий Кузьмич смотрел на неё, не отводя глаз. Он видел её впервые. Она была ему никем — не соседкой, не знакомой, не родственницей. Просто женщина в коридоре районной поликлиники в четверг утром, с направлением из онкодиспансера и лицом, которое он потом узнает у себя в зеркале через месяц-полтора.
Пантелеева открыла дверь двадцать шестого кабинета, вышла в коридор с планшетом.
— Кто следующий? Тридцать четвёртый номерок.
Валерий Кузьмич встал. Взял свою папку. Сделал шаг к двери. Потом посмотрел на женщину — она всё ещё стояла посреди коридора, — и сказал Пантелеевой:
— Возьмите её. Она без записи. У неё направление.
Пантелеева посмотрела на женщину, на её бумажку в руке, потом на Валерия Кузьмича.
— А вы?
— Я перезапишусь. Мне не срочно.
Пантелеева пожала плечами, кивнула женщине, ушла с ней в кабинет. Дверь закрылась.
Валерий Кузьмич постоял ещё секунду, потом пошёл вниз, в гардероб. Забрал куртку, оделся, вышел на крыльцо. На улице действительно было тепло — апрель, солнце, где-то капало с крыши последними каплями. Валерий Кузьмич закурил, хотя бросил три года назад. Пачку «Явы» он купил вчера в киоске у остановки, сам не понимая зачем.
К регистратуре он не подошёл. Не переписался на другой день. Домой шёл пешком, тридцать минут, через два двора и сквер.
Дома жена Клавдия Николаевна была на работе — она работала в паспортном столе, до шести. Валерий Кузьмич разогрел вчерашний суп, поел, сел на кухне у окна. Направление, полис и результаты анализов положил в верхний ящик кухонного стола, туда же, где лежали квитанции за свет. На следующий день выйдет — переложит в папку.
На следующий день не переложил. И через неделю не переложил.
Клавдия Николаевна спросила в воскресенье, как прошло УЗИ. Валерий Кузьмич сказал, что нормально, ничего страшного не нашли, надо только повторить через полгода. Клавдия Николаевна кивнула, вернулась к телевизору — шёл сериал, который она смотрела по вечерам.
Про женщину с направлением он не рассказал никому. Про то, что не был в кабинете, — тоже.
Первые две недели он ждал, что что-нибудь заболит по-настоящему, что будет какой-то знак — тогда пойдёт, тогда запишется. Ничего не заболело сильнее, чем болело до этого. Тянуло справа, под рёбрами, как последний месяц, — терпимо, если не двигаться резко и не есть жареного.
В мае у Клавдии Николаевны был юбилей — шестьдесят. Собрались у них дома: её сестра из Тутаева, племянник с женой, двое соседей по подъезду. Валерий Кузьмич резал салаты, наливал, произнёс тост. Ел мало — сказал, что живот с утра. Клавдия Николаевна велела принять фестал.
В июне он сходил с внуком на рыбалку — на пруд за городом. Внуку было девять, звали его Мишкой, поймали трёх карасей. Валерий Кузьмич снимал с крючка, насаживал червя, показывал, как забрасывать. Домой вернулся тяжело — правый бок тянул сильнее обычного, ноги устали быстрее, чем должны были. Ночью долго не мог найти положение, в котором не болело бы.
В начале июля Клавдия Николаевна заметила, что он сильно похудел. Спросила напрямую. Валерий Кузьмич сказал, что жара, аппетита нет. Клавдия Николаевна велела сходить к терапевту. Он обещал сходить на неделе.
Пошёл в конце июля, когда уже не мог спать на правом боку и цвет мочи стал тёмным. Ольга Валентиновна посмотрела на него через стол — теперь она смотрела в лицо, — и молча выписала новое направление. Записали на УЗИ на следующий день, вне очереди.
На УЗИ его смотрела Пантелеева. Она его не узнала — или сделала вид, что не узнала. Смотрела долго, водила датчиком по правому подреберью, потом молча сняла перчатки, сказала одеваться. Написала заключение. Валерий Кузьмич посмотрел на строчку: печень, метастазы, дальше он не разобрал почерка.
Онколог в диспансере — уже другой этаж, другое здание — сказал, что оперировать не будет: поздно. Спросил, где раньше был. Валерий Кузьмич сказал: работа, некогда было. Онколог кивнул, стал заполнять бумаги.
Клавдия Николаевна плакала два вечера. Потом собралась. Возила его на процедуры, на капельницы, готовила пюре, когда он уже не мог есть твёрдого. В сентябре он лежал в основном дома, вставал только до туалета и до кухни. Внука Мишку приводила дочь по субботам — Валерий Кузьмич читал ему вслух Житкова, пока хватало голоса.
В октябре его положили в стационар. Палата на четверых, окно во двор, из окна виден клён, который уже начал желтеть с верхушки. По коридору иногда проходили женщины с направлениями в руках, и Валерий Кузьмич каждый раз поворачивал голову — искал ту, из апреля, из двадцать четвёртого кабинета. Не нашёл ни разу. Может, её уже не было. Может, она была где-то в другом отделении. Может, она была здорова.
Он спросил медсестру один раз — не помнит ли она женщину по имени Люба, лет пятидесяти пяти, худую, с направлением из онкодиспансера, приходившую в апреле. Медсестра посмотрела на него удивлённо, сказала, что таких сотни, всех не упомнить.
Валерий Кузьмич умер в конце ноября, ночью, во сне. Клавдия Николаевна была рядом — она в последнюю неделю не отходила. Похоронили его на старом кладбище, рядом с матерью. На поминках сестра Клавдии из Тутаева всё повторяла, что он поздно пошёл к врачу, что мужики всегда тянут до последнего, что вот, пожалуйста.
В верхнем ящике кухонного стола, под квитанциями за свет, Клавдия Николаевна нашла старое направление — апрельское. С печатью, с фамилией Пантелеевой, с талоном на восемь тридцать. Талон был не оторван.
Клавдия Николаевна подержала бумагу в руке, посмотрела на дату, потом положила обратно в ящик. Не спросила уже некого.
