— Скамейку надо пилить сегодня, пока мужики не разошлись.
Тамара Петровна услышала это через открытое окно и сразу выключила телевизор. Во дворе пятиэтажки на улице Недорезова в Чите собрались жильцы: председатель дома Светлана из второго подъезда, двое мужчин с ножовкой, Валера с первого этажа и ещё человек десять, кто вышел «на пять минут» и остался смотреть.
Скамейка стояла прямо под окном Тамары Петровны. Старая, зелёная, с облупленной краской. На ней летом сидели соседки с семечками, подростки с колонкой, дворник после обеда, мужики после «Красного и Белого». Тамара Петровна гоняла всех одинаково.
— Не базар! — кричала она сверху. — Люди отдыхают!
— Тамара Петровна, двенадцать дня, — отвечали ей.
— У меня давление без расписания.
Вчера она сама написала заявление в управляющую компанию: «Прошу демонтировать лавочку в связи с нарушением тишины и антисанитарией». Отнесла в офис УК на первом этаже соседнего дома, где диспетчер Таня взяла бумагу и сказала: «Если жильцы подпишут, уберём». Тамара Петровна пришла домой довольная. Наконец-то.
Теперь жильцы подписали.
Она надела кофту, сунула ноги в тапки, потом переобулась в уличные ботинки. Вышла из квартиры, захлопнула дверь, спустилась на первый этаж без лифта. Во дворе Валера уже примерял ножовку к ножке скамейки.
— Стоять.
Все обернулись.
— О, инициатор пришла, — сказала Светлана. — Тамара Петровна, сейчас решим ваш вопрос. Вы же просили.
— Передумала.
Светлана не сразу поняла.
— В смысле?
— В прямом. Не трогать.
Валера выпрямился, ножовка повисла в руке.
— Вы вчера орали, что тут рассадник.
— Вчера орала, сегодня говорю нормально.
— А мы подписи собрали. Я по квартирам ходила. У меня между прочим ужин сгорел.
— Купите новый ужин.
Кто-то засмеялся. Светлана покраснела.
— Тамара Петровна, вы определитесь. То вам шумно, то вам лавку жалко.
— Не лавку.
— А что?
Тамара Петровна не ответила. Подошла к скамейке, села на край. Дерево было холодное, через пальто чувствовалась неровность. Рядом сидел Гена с третьего подъезда — самый громкий сосед, которого она чаще всех гоняла. Он был в спортивной куртке и держал пакет с хлебом. Обычно он отвечал ей шуточками, а сегодня молчал.
— Геннадий, подвиньтесь.
— Я и так с краю.
— Значит, ещё с краю.
Он подвинулся. Люди переглянулись.
— Вот это кино, — сказал Валера.
Светлана достала из папки лист.
— У нас решение собрания жильцов.
— Не было собрания. Был обход по квартирам. Я телевизор смотрела, ко мне никто не заходил.
— Вы сами заявление писали!
— Заявление моё. Я его и забираю.
— Из УК забирайте. Мы-то тут при чём?
Тамара Петровна сложила руки на сумке. Сумка была маленькая, чёрная, с ручкой, которую она взяла зачем-то, хотя идти собиралась только во двор.
— При том, что пилить не дам.
Валера посмотрел на Светлану.
— Ну и что? Будем с бабкой воевать?
— Я не бабка.
— Женщина, простите.
— Тоже мимо.
Гена рядом тихо хмыкнул. Тамара Петровна скосила на него глаза.
— Не радуйтесь. Вы первый в списке.
— В каком?
— В моём.
— А я думал, вы меня сегодня защищаете.
— Много думаете.
Светлана попыталась вернуть порядок.
— Давайте так. Скамейку убираем, вместо неё ставим клумбу. Все довольны. Тамара Петровна спит, подростки идут к школе, Гена сидит дома.
— Я дома не сижу. У меня дома тёща.
— Тем более.
Снова засмеялись. Тамара Петровна не смеялась. Она достала из сумки сложенный лист. То самое заявление. Утром сходила в УК и забрала его у Тани, пока жильцы ещё не собрались. Таня спросила: «Вы опять передумали?» Тамара Петровна сказала: «Не опять, а один раз».
Она развернула лист, порвала пополам. Потом ещё раз. Куски положила в сумку, не бросила на землю.
— Потому что без скамейки хуже будет.
— Кому? — спросил Валера.
— Мне.
Это прозвучало странно даже для неё. Скамейка мешала ей годами. Из-за неё она знала все дворовые новости, ругалась, стучала ложкой по батарее, звонила в домофон соседям, когда их дети сидели после десяти. Из-за неё она открывала окно хотя бы три раза в день.
Гена не улыбался. Смотрел под ноги, на носки своих ботинок.
Люди начали расходиться. Без скандала пилить было неинтересно, а стоять просто так никто не собирался. Валера унёс ножовку, Светлана сказала, что больше с этим домом дел иметь не будет, но папку забрала аккуратно. Около скамейки остались Тамара Петровна, Гена и бабушка Клавдия с собачкой.
— Я же говорила, не надо пилить, — сказала Клавдия. — Где мне с Марсиком сидеть?
— Вы не говорили. Вы подписали.
— Я не читала. Мне Света сказала, что за порядок.
— Все у нас за порядок.
Клавдия увела Марсика. Гена встал.
— Я пойду.
Он не спросил разрешения, не сострил, ничего. Просто взял пакет с хлебом и пошёл к своему подъезду. Тамара Петровна хотела сказать «сядьте», но не сказала. Осталась одна на лавке. Посидела минут пять, потом поднялась и тоже пошла к подъезду. Сумку прижимала к боку, будто в ней было что-то тяжёлое, хотя внутри лежал только порванный лист и ключ.
Три дня они не разговаривали. Тамара Петровна выходила во двор дважды в день: с утра к магазину, вечером к скамейке. Садилась, сидела двадцать минут, шла обратно. Гену видела мельком: он выходил из подъезда, шёл к машине, уезжал. Один раз возвращался с продуктами, кивнул из вежливости и прошёл мимо. Она кивнула в ответ так же коротко.
На четвёртый вечер он сел к ней сам. Без пакета, в рабочей куртке, от которой пахло хлебом и бензином. Сел на другой край, оставив между ними полметра доски.
Тамара Петровна не повернула голову.
— Хлеб забыли?
— Не поехал сегодня.
— Отгул?
— Отгул.
Помолчали. По двору проехала машина доставки, водитель ругался в телефон, что шлагбаум не открывается. Из второго подъезда вышла девочка с мусорным пакетом, увидела Тамару Петровну на скамейке и быстро пошла к контейнерам.
— Вот видите, — сказал Гена. — Вас боятся.
— Пусть не мусорят.
— Она мусор выносит.
— Сегодня выносит, завтра пакет возле урны оставит.
Он не ответил. Тамара Петровна посмотрела на него сбоку. Гена сидел, положив локти на колени, руки сцепив в замок. Волосы у него на затылке были прижаты, будто он только что снял шапку и не поправил.
— Вы заявление зачем сначала писали? — спросил он.
— Затем, что вы орали.
— А забрали зачем?
Тамара Петровна открыла было рот, потом закрыла. Не потому что не знала ответа. Потому что ответ был длинный, а она не собиралась его давать.
— Долго объяснять.
— А я никуда не тороплюсь.
— Зато я тороплюсь.
Он усмехнулся первый раз за вечер.
— Домой?
— Домой.
Но не пошла. Посидела ещё минут пятнадцать. Гена тоже сидел. Молчали хорошо, не по-скандальному, а так, как молчат люди, которые уже не обязаны друг другу ничего доказывать.
В десять без пяти она поднялась.
— Расходитесь.
— Я не мешаю.
— Я вообще.
Гена встал тоже. Пошли к своим подъездам. У её двери она обернулась. Гена стоял у своей, копался в кармане в поисках ключа. Тамара Петровна открыла свою дверь, зашла, но щеколду задвинула не сразу. Постояла в прихожей, слушая, как хлопнет его дверь. Хлопнула. Тогда задвинула.
На следующий вечер на скамейке сидели уже двое: Тамара Петровна и Клавдия с Марсиком. Марсик обнюхивал ножки скамейки, Клавдия жаловалась на пенсию.
— Тамара, ты правда лавку отбила?
— Правда.
— А зачем?
— Затем.
— Ну и правильно. Где ж мне сидеть.
Гена вышел позже, с пакетом продуктов. Увидел двух женщин, замялся. Клавдия сама подвинулась.
— Садись, Гена. Не съем.
— Марсик съест.
— Марсик у меня умный. Кусает только пьяных.
Гена сел. Тамара Петровна на него не посмотрела, но подвинулась тоже — на сантиметр, для порядка. Он это заметил.
Через минут десять Клавдия ушла кормить Марсика. Остались вдвоём.
— Тамара Петровна.
— Что.
— Вы тогда, в первый вечер, сказали «без скамейки хуже». Кому хуже. Мне понятно, вам-то с чего?
Она долго не отвечала. Потом сказала — не ему, а куда-то в сторону детской площадки, где качели скрипели на одной цепи:
— Муж у меня тут сидел. Восемь лет назад помер. Каждое лето сюда выходил, с газетой. Я его гоняла, чтоб не курил под окном.
Гена не ответил, только чуть повернулся к ней.
— Не курил уже как год до этого. А сидел всё равно. Я думала, из вредности. Оказалось, ему сверху скучно было.
Она замолчала. Гена тоже не полез с расспросами. Понял, что дальше не надо.
Тамара Петровна вдруг спохватилась, что сказала лишнее, и рассердилась. Не на него — на себя. Поэтому голосом жёстче, чем требовалось, добавила:
— Только не думайте, что я вас теперь полюбила.
— Не думаю.
— Вы всё равно громкий.
— Знаю.
— И хлеб на лавку не ставьте.
— Не буду.
Она встала. Пошла к подъезду. У двери обернулась — впервые за вечер прямо на него посмотрела.
— В десять чтоб расходились.
— Понял.
В квартире Тамара Петровна открыла окно. Со двора слышались голоса, но негромко. Она постояла, прислушиваясь. Потом сняла с подоконника пустую чашку, налила воды из чайника и поставила рядом с телефоном. Телефон молчал. Телевизор она не включила.
Внизу Гена сказал кому-то:
— Тише, у нас тут режим.
Тамара Петровна закрыла окно не до конца, оставив узкую щель.
