Валентина Ивановна согласилась посидеть с маленьким Матвеем, пока сын Андрей с женой Кристиной съездят по делам.
Едва родители вышли, младенец начал кричать. Не плакать, а надрывно кричать, выгибаясь от боли.
Бабушка расстегнула комбинезон и похолодела.
На крошечном животе темнели синяки, похожие на отпечатки пальцев. Она вызвала скорую.
В больнице врач после обследования произнёс:
— У ребёнка серьёзная травма живота. Его нужно срочно оперировать.
В этот момент появилась Кристина.
— Зачем вы его привезли?! — закричала она. — Вы всё испортили!
Андрей схватил мать за руку:
— Мама, молчи! Ты не понимаешь, во что вмешалась!
Но самое страшное Валентина Ивановна узнала, когда медсестра передала ей записку, найденную среди детских вещей…
— Это у вас в сумке лежало, в боковом кармашке, — сказала медсестра. — Подгузники доставали, оно и выпало. Вдруг что-то важное.
Это был листок из блокнота в клетку, сложенный вчетверо. Валентина Ивановна узнала почерк сразу. Андрей так писал с пятого класса: мелко, ровно, буквы будто под линейку. Учительница русского ставила ему пятёрки за одну аккуратность, даже если в диктанте были ошибки.
«3-е. Синяк на бедре, левом. К. говорит, ударился о бортик кроватки. 9-е. Кричит при пеленании, когда трогаешь левую ручку. К. не дала посмотреть. 12-е. К. не спит третью ночь. Говорит, он нарочно кричит, проверяет её. 14-е. Ночью стояла над кроваткой и молчала. Я спросил, она сказала: "Он знает, какая я". 17-е. Пятна на животе. К.: "Сам виноват, вертится". Лебедева, пятница, 11:00. Платно, без карты. Маме не говорить».
Последние слова были подчёркнуты дважды.
Валентина Ивановна прочитала записку один раз, потом второй. Семнадцатое было позавчера. Сегодня была пятница.
Она подняла голову. Андрей стоял у окна в конце коридора, спиной к ней, и держал Кристину за плечи. Кристина что-то говорила ему быстро, в самое лицо, а он кивал, как кивают, когда не слушают, а просто ждут, чтобы человек замолчал.
Значит, «по делам» они поехали к врачу. Он две недели знал. Каждый день видел, записывал в столбик, как показания счётчика, а матери, которая жила в двадцати минутах на автобусе, ни слова. И Матвея ей сегодня оставил не потому, что вдруг передумал. Кристина три месяца не подпускала свекровь к ребёнку. «Я сама, Валентина Ивановна, спасибо». «Не надо его так качать, ему вредно». «Мы вас позовём». Не звали. А сегодня утром Андрей позвонил в восемь и попросил: мам, выручи, часа на три.
Он не мог оставить их вдвоём. Это Валентина Ивановна поняла, ещё сидя на жёсткой больничной лавке, и легче ей от этого не стало.
Из дверей отделения вышел хирург, тот самый, что смотрел Матвея, с папкой в руках.
— Родители здесь? Нужна подпись на операцию. Время идёт.
Кристина обернулась так резко, что Андрей не успел её удержать.
— Не смейте спасать моего сына! — закричала она на весь коридор. — Он сам виноват! Вы не понимаете, он же всё видит! Он вам расскажет!
Хирург не отступил ни на шаг. Видно, за свою жизнь он слышал всякое.
— Отец? — спросил он у Андрея.
Андрей взял ручку. Рука у него тряслась, и подпись вышла кривая, совсем не его. Кристина рванулась к дверям отделения, ударила ладонью по стеклу, потом ещё раз, кулаком. Подошёл охранник, за ним пожилая медсестра. Кристину усадили. Она вдруг обмякла, будто из неё вынули стержень, и стала тихо говорить, глядя в пол:
— Он с самого начала так. С роддома. Я ему грудь, а он отворачивается. Он знает.
Хирург ушёл. Через десять минут пришла молодая врач из приёмного, присела перед Кристиной на корточки и долго с ней разговаривала. Потом кому-то позвонила. Ещё через полчаса приехали двое в синей форме, мужчина и женщина, спокойные и неторопливые. Кристину увели под руки. Она не сопротивлялась и только на повороте коридора оглянулась и посмотрела на Валентину Ивановну. Не на мужа, а на неё. Валентина Ивановна потом много раз вспоминала этот взгляд и так и не решила, чего в нём было больше: ненависти или облегчения.
Андрей сел на лавку через одно место от матери. Она молча протянула ему записку. Он узнал листок, взял его, сложил ещё раз пополам и сунул в карман куртки. Валентина Ивановна не стала отбирать.
— Мам, — сказал он, глядя перед собой. — Я тебе потом всё объясню. Только сейчас ничего никому не говори. Вообще ничего. Хорошо?
Она не ответила.
Операция шла почти три часа. У Матвея был разрыв тонкой кишки. Хирург сказал, что ещё бы часа три-четыре, и началось бы то, после чего спасать гораздо труднее. На снимках нашли ещё трещину в ребре, старую, почти зажившую.
— Ребро когда? — спросил хирург у Андрея. — Недели три назад? Четыре?
— Я не знал, — сказал Андрей. — Про ребро я не знал.
Хирург посмотрел на него, ничего не сказал и ушёл писать.
Матвея перевели в реанимацию. Посмотреть на него пустили всего на минуту. Он лежал маленький, как котёнок, весь в трубках, с пластырем через живот, и не кричал. Валентине Ивановне тишина показалась страшнее любого крика.
Утром пришла следователь. Валентина Ивановна знала, что врачи обязаны сообщать, когда у ребёнка такие травмы, но не думала, что всё случится так быстро. Следователь была женщина лет сорока, в пуховике и с большой сумкой через плечо. Представилась: Ерохина Ольга Сергеевна, следственный комитет. Ей дали ординаторскую, и первым она позвала Андрея.
Он пробыл там минут сорок. Вышел серый, сел рядом с матерью и сказал вполголоса, будто о погоде:
— Я сказал, что это я.
— Что ты?
— Что уронил. С пеленального столика, в среду вечером. Испугался и никому не сказал.
Валентина Ивановна долго смотрела на сына. Тридцать один год, начинающая плешь на макушке, как у отца, и куртка, которую она сама ему выбирала на распродаже.
— Андрюша, там пальцы, — сказала она. — На животе. Я видела. Это не столик.
— Ты ничего не видела. Ты расстегнула, испугалась и вызвала скорую. Всё.
Потом Ерохина позвала её. Спрашивала коротко и по делу: когда привезли ребёнка, кто передал, что она заметила, в каком он был состоянии, как давно она видела внука до этого. Валентина Ивановна отвечала честно и подробно, а про записку промолчала. Ерохина не спросила, а сама она язык будто проглотила. Подписала протокол не читая.
Ночевать Андрей поехал к ней. В свою квартиру он не захотел.
— Там всё его, — сказал он в машине. — И её. Не могу.
Дома Валентина Ивановна разогрела суп. Андрей сел за стол, взял ложку и так и сидел с ней. Потом положил ложку на клеёнку.
— Её забрали в психиатрическую, — сказал он. — Мне позвонили. Будет суд, решат, держать ли её дальше. Я так понял, это быстро.
— Удержат, — сказала Валентина Ивановна. — После такого удержат.
— Мам, ты её не знаешь.
— Где уж мне. Меня к вам не пускали.
Сказала и пожалела, но было поздно. Андрей усмехнулся одним углом рта.
— Вот поэтому и не пускали. Ты бы пришла и начала: почему суп из доставки, почему уборщица ходит, почему на руках не носит, почему носит. Ты и так начинала. Она после каждого твоего звонка ревела.
— Я спрашивала.
— Ты спрашивала так, что лучше бы орала.
Валентина Ивановна промолчала. Она помнила эти звонки. Помнила, как говорила соседке Зое: «Барыня у меня невестка, в декрете сидит, а уборщицу держит». Зоя кивала.
— Она не спала, — сказал Андрей. — С роддома почти не спала. Сначала просто нервная была, я думал, у всех так. Потом стала говорить, что он на неё смотрит не так. Что он её не любит, что он её проверяет. Я смеялся, говорил: Кристь, ему два месяца, он тебя от потолка не отличает. Она перестала мне рассказывать. А в начале месяца я синяк увидел.
— И поверил про бортик.
— Первый раз поверил. А потом начал записывать. Мне надо было… Я не знаю. Чтобы было видно. Чтобы самому себе не врать.
— А врачам почему не показал? В тот же день?
Андрей поднял на неё глаза.
— И что дальше? Её в психушку. Ей двадцать восемь лет, мам. Учёт на всю жизнь, ребёнка не дадут, на работу не возьмут. Опека, полиция. Матвея куда? Я на работе с восьми до семи. Я нашёл врача, платного, хорошего, чтобы без карты, чтобы тихо. Пролечить, таблетки, всё. Она согласилась только на эту пятницу. Я её две недели уговаривал. Две недели, мам! А в четверг вечером она его купала, и я слышал, как он орал, и я зашёл, и она… она сидела спокойная. Сказала: всё нормально, вертится. А утром я тебе позвонил.
— А ночью?
— А ночью я не спал. Сидел у кроватки.
Помолчали. За стеной у соседей бубнил телевизор.
— Андрюша, тебя посадят, — сказала Валентина Ивановна.
— Не посадят. Неосторожность — это другое. Я читал. Там условно может быть, может, вообще штраф. А на неё повесят умышленное, понимаешь? Ребёнку. Это же лет десять. Её посадят, а она больная. Она там погибнет.
— Если больная, её не посадят. Её лечить будут.
— Ты откуда знаешь?
Она не знала. Она так думала, потому что так казалось правильным.
— Синяки от пальцев, — сказала она. — Они твои руки с её руками сравнят. Я по телевизору видела.
— По телевизору, — повторил Андрей. И вдруг попросил совсем по-детски: — Мам, отдай мне записку.
— Она у тебя. Ты её в карман положил.
Он сунул руку в карман куртки, висевшей на спинке стула, вытащил листок и посмотрел на него, как будто не помнил, откуда тот взялся. Потом порвал его пополам, ещё раз пополам и бросил в мусорное ведро под раковиной.
— Всё, — сказал он. — Нету.
Он ушёл в маленькую комнату и лёг, не раздеваясь, на свой старый диван. Валентина Ивановна мыла посуду и слушала, как он там ворочается.
Ночью она встала, достала обрывки из ведра, отряхнула с них картофельные очистки и сложила на кухонном столе. Все четыре куска были целые, только один промок от чайной заварки. «Маме не говорить» читалось хорошо.
Она сидела над ними до четырёх утра. Думала об Андрее маленьком, как он в третьем классе разбил окно в учительской, а виноватым назвался Серёжка Мельников, потому что у Андрея отец пил и дома за такое было бы совсем плохо. Андрей тогда пришёл и рассказал ей сам, и они вместе пошли к директору. Ему было девять лет, и он сумел. А сейчас ему тридцать один, и он рвёт бумажки и бросает их в ведро.
Ещё она думала про пальцы на животе у Матвея и про то, что Кристина через какое-то время выйдет, а в бумагах будет записано, что ребёнка уронил отец. Получится, что больная мать здорова. И когда Андрей отбудет своё, условно или не условно, они снова останутся с Матвеем втроём, и никто больше не станет проверять.
Утром она склеила листок прозрачным скотчем. Андрей вышел на кухню, когда она уже надевала пальто, и увидел обрывки, разложенные на клеёнке.
— Ты что? — спросил он.
— Я к следователю, — сказала Валентина Ивановна. — Хочешь, пойдём вместе. Сам ей скажешь. Я буду рядом сидеть.
— Мам.
— Я в девять там буду. Визитку она оставила.
— Ты понимаешь, что ты её посадишь? Ты всю жизнь хотела, чтобы её не было, вот и…
— Я хочу, чтобы Матвея больше никто не трогал. И тебя тоже.
— Меня, — сказал он и засмеялся нехорошо. — Меня она спасает.
Он ушёл первым. Хлопнул дверью так, что в серванте звякнули рюмки. Валентина Ивановна постояла в прихожей и поехала одна.
Ерохина приняла её в кабинете на третьем этаже, где сидели ещё двое и пахло растворимым кофе. Прочитала листок, повертела в руках, посмотрела на скотч.
— Сын порвал?
— Порвал.
— Понятно. — Она положила записку в прозрачный файл. — Валентина Ивановна, скажу честно: вашему сыну я вчера не поверила. Синяки там не от падения, и руки по размеру не его. Экспертиза бы это показала, только позже. Ваша бумажка всё сильно упрощает.
— Что с ней будет? С Кристиной?
— Назначим психиатрическую экспертизу. Если признают, что она в тот момент не понимала, что делает, то будет не тюрьма, а принудительное лечение. Сколько продлится, решит суд, а потом врачи. Может, долго.
— А с Андреем?
Ерохина помолчала.
— Вопросы к нему будут. Почему видел и молчал. Почему врал мне. За ложные показания тоже бывает статья. Я это решаю не одна, обещать ничего не буду. — Она подняла глаза. — Но я видела, как он вчера подписывал согласие на операцию. Врачи рассказали. Это тоже идёт в материалы.
— Внук после больницы с кем будет?
— Отца родительских прав никто не лишал. Опека проверит. Если вы будете рядом, им будет спокойнее. Мне тоже.
Андрея вызвали в тот же день. Что он говорил, Валентина Ивановна не знала. Знала только, что показания он поменял: Ерохина позвонила вечером и сказала коротко, что всё в порядке и что пусть он больше не придумывает.
С матерью Андрей не разговаривал девять дней.
Матвея из реанимации перевели в палату, и Андрей лёг с ним как отец по уходу. Он взял отпуск, потом больничный, потом снова отпуск без содержания. Валентина Ивановна приезжала каждый день к обеду и привозила ему котлеты в банке и чистые футболки. Он открывал дверь палаты, забирал пакет, говорил «спасибо» и закрывал. Матвея она видела в щель или через стекло, когда Андрей носил его по коридору: на руку, головой к локтю, как мужчины носят, когда боятся уронить.
На третий день на подоконнике у поста она нашла листок в клетку. Мелкими ровными буквами там было: «Ест по 60, каждые 3 часа. Шов сухой. Температура 36,8. Спрашивали про смесь, нужна гипоаллергенная, в аптеке внизу нет». Без подписи. Валентина Ивановна съездила в аптеку на Ленинском и купила две банки. Отдала через медсестру.
Листки появлялись почти каждый день. «Улыбнулся медсестре. Мне нет». «Врач говорит, выпишут числа 20-го, если анализы». «Купи пелёнки тонкие, у нас кончились». Валентина Ивановна складывала их в кошелёк, в отделение для мелочи.
На десятый день Андрей вышел в коридор сам и сел рядом с ней на ту же лавку, что и в первую ночь.
— Ездил к ней, — сказал он. — В субботу. Пустили на двадцать минут.
— Как она?
— Толстая стала. От таблеток. — Он помолчал. — Тихая. Спросила, живой ли он. Я сказал, что живой. Она заплакала. Потом спросила, кричит ли он по ночам. Я сказал, что почти нет. Она сказала: «Это потому, что меня нет».
Валентина Ивановна ничего не ответила.
— Потом про тебя спросила. Сказала: «Ну вот, твоя мама давно его хотела, теперь получила». А потом, уже когда я уходил, сказала: «Хорошо, что она в сумку полезла».
— Я в сумку не лезла. Медсестра нашла.
— Я ей так и сказал. Она не поверила.
Опека пришла к ним в квартиру за три дня до выписки: две женщины, одна молодая, другая в возрасте, с папкой и бахилами в пакете. Посмотрели кроватку, холодильник, ванную. Молодая заглянула даже в шкаф со смесями. Спросили, кто будет с ребёнком, пока отец на работе. Андрей посмотрел на мать.
— Бабушка, — сказал он. — Она к нам переезжает. Пока.
Сказал так, будто давно решил и с ней это обсудил. Он ничего с ней не обсуждал. Валентина Ивановна кивнула. Женщина постарше что-то записала и сказала, что они будут приходить без предупреждения.
— Приходите, — сказал Андрей. — У нас теперь всё равно никто не спит.
Двадцатого Матвея выписали. Валентина Ивановна перевезла к ним два чемодана и свою подушку, потому что на чужих не спала. Ей постелили в гостиной, на раскладном диване, где раньше спала Кристина, когда не могла лежать рядом с мужем. Об этом Андрей тоже потом рассказал, мимоходом.
Ночью Матвей проснулся в начале третьего. Сперва закряхтел, потом заплакал, обычным детским плачем, без надрыва. Валентина Ивановна встала, но Андрей был уже на кухне: грел бутылочку в кружке с горячей водой и держал сына на сгибе локтя. Она остановилась в дверях. Шов у Матвея был заклеен свежим пластырем, распашонка расстёгнута, чтобы не тёрла.
Андрей капнул смесь себе на запястье, как учили в больнице, подождал и дал бутылочку. Матвей зачмокал.
— Андрюша, — сказала Валентина Ивановна. — Зачем ты её в сумку положил? Если маме не говорить.
Он долго молчал и смотрел, как убывает смесь.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, думал, ты всё равно полезешь. Ты же везде лезешь.
Сказал без злости. Почти без злости.
— Лезу, — согласилась Валентина Ивановна и пошла мыть вторую бутылочку, потому что после операции Матвей ел понемногу, но часто, и до утра его надо было кормить ещё два раза.
