— Мы ждем ребенка, уступите нам двушку! — звонко и с какой-то пугающей уверенностью потребовала Алина.
Мой муж только рассмеялся. Это был не злой смех, а скорее искреннее, густое недоумение человека, который услышал отличную, но совершенно абсурдную шутку. Сергей, мужчина крупный, с руками, навсегда впитавшими запах машинного масла и металла, откинулся на спинку стула и вытер выступившие от смеха слезы.
— Ой, племяшка, ну насмешила. А ключи от сейфа, где деньги лежат, вам не завернуть? — добродушно пробасил он, потянувшись за куском пирога. Но за столом повисла тяжелая, звенящая тишина. Алина, двадцатидвухлетняя дочь золовки, сидела с пунцовыми щеками. Рядом с ней нахохлился ее муж, Денис, парень с модной стрижкой барбершопа и вечно бегающим взглядом. Галина, мать Алины и родная сестра моего мужа, поджала губы так сильно, что они превратились в тонкую белую нитку.
— А мы не шутим, Сережа, — ледяным тоном произнесла Галина. — Дети ждут пополнения. Им нужно расширяться. А у вас квартира пустует.
— Она не пустует, Галя, — спокойно вмешалась я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Там живут квартиранты. Это наш доход.
Чтобы вы понимали контекст этой сцены, нужно немного рассказать о нас. Мы с Сергеем — самые обычные люди. Никаких заводов, газет и пароходов в наследство не получали. Я двадцать пять лет работаю бухгалтером в строительной фирме. Работа нервная, сидячая, к концу квартала я обычно похожа на выжатый лимон. Сергей — автомеханик, мастер от Бога, но работает руками. У него больная спина и вечно сбитые костяшки пальцев.
Нашу «двушку», из-за которой сейчас разгорался сыр-бор, мы купили десять лет назад. Взяли в ипотеку, когда цены еще не улетели в космос. Зачем? Чтобы была подушка безопасности на старость. Десять лет мы пахали как проклятые. Мы забыли, что такое отпуск на море. Мы ездили на дачу сажать картошку, Сережа брал «халтуры» по выходным, ремонтируя соседские машины в гараже, а я брала на дом ведение бухгалтерии трех мелких ИП. Мы отказывали себе во всем. Каждая лишняя копейка шла на досрочное погашение.
И вот, два года назад, мы наконец-то получили справку из банка: долгов нет. Мы сделали там простенький, но чистый ремонт своими руками и пустили хорошую пару — Аню и Игоря, которые исправно платили нам аренду. Эти деньги были нашей отдушиной. Благодаря им мы впервые за много лет съездили в санаторий и начали потихоньку обновлять мебель в своей собственной, давно требующей ремонта «трешке».
Алина же была полной противоположностью. Любимая, зацелованная доченька Галины. Работала она администратором в салоне красоты, но больше для вида, чтобы было куда выгуливать новые наряды. Ее муж Денис называл себя «фрилансером», что на практике означало игру в приставку до обеда и случайные заработки в интернете, которых едва хватало на оплату интернета и доставку пиццы. Жили они в однокомнатной квартире, доставшейся Галине от бабушки.
— Квартиранты — это чужие люди! — возмутилась Алина, театрально всплеснув руками. — А мы — семья! Вы что, не понимаете? У нас будет ребенок! Ему нужна детская, нужно пространство! Как вы можете брать деньги с чужих, когда родная племянница ютится в однушке?
Сергей перестал улыбаться. Он положил вилку на стол.
Движение было медленным, но от него почему-то звякнула посуда.
— Значит так, семья, — Сергей обвёл взглядом всех троих, и я заметила, что смотрит он не на Алину, а на сестру. — Двушку мы не отдадим. Ни насовсем, ни пожить, ни «пока ребёнок маленький». Мы её десять лет выплачивали, Галя. Ты видела, как мы её выплачивали. Ты к нам на дачу приезжала за картошкой, которую Оля полола.
— Я тебе за эту картошку банки возвращала, — сказала Галина.
— Возвращала, — согласился он. — Пустые.
Я чуть не прыснула, хотя смешного было мало. Денис хмыкнул и тут же сделал вид, что закашлялся. Алина метнула на него такой взгляд, что он уткнулся в телефон.
— Помочь — поможем, — продолжил Сергей уже мягче. — Кроватку соберу, коляску, если надо, найдём, у Мишки с работы внук вырос, коляска как новая. Обои в однушке переклею, зону вам сделаю, стеллажом комнату перегородим, будет детский угол. Это — пожалуйста. А квартиру — нет.
— Угол, — повторила Галина так, будто он предложил поселить ребёнка в собачьей будке. — Родной брат. Угол.
Она встала, задвинула стул и пошла в прихожую. Денис поднялся сразу, с явным облегчением. Алина ещё секунду сидела, глядя в тарелку, потом тоже встала. В прихожей, пока Галина с шумом застёгивала сапоги, Алина вдруг повернулась ко мне и тихо сказала:
— Тёть Оль, вы не думайте, я не...
— Алина, шапку надень, — перебила мать. — Простудишься, тебе нельзя.
И Алина надела шапку. Дверь хлопнула так, что с вешалки упал Серёжин шарф.
Я подняла его, повесила и вернулась на кухню. Сергей сидел над недоеденным пирогом и крошил его вилкой.
— Ну вот, — сказал он. — Поели.
Я мыла посуду и молчала. Я двадцать пять лет замужем за этим человеком и знаю его как свой годовой баланс. Он может на работе послать кого угодно, может хозяину «Лексуса» сказать, что тот угробил коробку, и не моргнуть. Но с Галей у него всю жизнь отдельная статья расходов. Она младшая, она «девочка», она у свекрови была любимицей, и Сергей с детства привык, что Гале отдают лучший кусок, а он перетопчется. Когда бабушка завещала Галине свою однушку, он даже не заикнулся, что тоже внук. «Ей нужнее, она одна с Алинкой». Я тогда тоже промолчала, у нас самих ещё ипотека висела, и было не до того. Но запомнила.
Поэтому радоваться его «нет» я не спешила. Я боялась, что через неделю это «нет» превратится в «ну давай хоть на полгодика».
Ночью он долго ворочался, кряхтел, потому что спину ему опять прихватило — он в тот день полдня лежал под чьей-то «Газелью». Наконец сказал в темноту:
— Оль. Я ж не жадный?
— Не жадный, — сказала я.
— Просто я эту квартиру... Я там каждый плинтус сам прибивал.
— Я знаю, Серёж. Спи.
Следующие две недели было тихо, и это была нехорошая тишина. Галина не звонила. В семейном чате, где обычно все поздравляли друг друга с праздниками картинками с котятами и розами, она выложила фотографию УЗИ с подписью «Наше солнышко. Жаль, что не все родные рады». Двоюродная тётка Сергея, Тамара Ивановна из Твери, позвонила мне через день и полчаса рассказывала, что «ребёнок — это святое» и «не в деньгах счастье». Я поддакивала, пока у меня не остыл ужин, а потом спросила, не хочет ли Тамара Ивановна сама приютить молодых, у неё ведь дом. Тамара Ивановна вспомнила, что у неё на плите что-то горит.
А в начале апреля мне позвонила Аня.
Аня — это наша квартирантка, если вы забыли. Хорошая девочка, работает в аптеке, муж Игорь — инженер на хлебозаводе. За два года они ни разу не задержали оплату больше чем на день, и то потому, что у банка лежало приложение. Когда у них потёк смеситель, Игорь не стал звонить нам среди ночи, перекрыл воду, а утром прислал фотографию и спросил, какой нам купить, чтобы не ошибиться. Таких квартирантов, я вам скажу, надо в Красную книгу заносить.
— Ольга Викторовна, — сказала Аня, и голос у неё был виноватый. — Мы хотели предупредить заранее, как в договоре. Мы съезжаем. К тридцатому освободим.
У меня внутри всё оборвалось. Я, помню, так и стояла посреди отдела с кружкой, и наш прораб Валерий Палыч спрашивал меня про какой-то акт, а я его не слышала.
— Анечка, что-то случилось? Мы вас чем-то обидели?
— Нет, что вы, — она замялась. — Просто... К нам ваша родственница приходила. Галина. Сказала, что вы квартиру отдаёте племяннице, у неё ребёнок будет. Что вы нам сами сказать стесняетесь, потому что мы хорошие, но к лету всё равно попросите. Чтобы мы не тянули и искали спокойно, а не с пузом... ну, то есть не в последний момент. Мы и нашли. Нам повезло, вариант хороший, мы уже залог внесли.
Я сказала Ане, что это неправда. Что мы никого не выгоняем. Что Галина... Я не нашла, какое слово про Галину можно сказать вслух при чужом человеке.
Вечером Сергей сам поехал к ним. Я хотела с ним, но он сказал: «Сиди, я сам натворил, у меня сестра такая». Вернулся через два часа, сел в прихожей на пуфик и долго не снимал ботинки.
— Не останутся, — сказал он. — Игорь говорит: залог сорок тысяч, хозяйка не вернёт. Я сказал — я верну, я им этот залог отдам. А он мне: Сергей Николаевич, дело не в деньгах. Мы, говорит, не хотим жить там, где мы у кого-то на дороге стоим. Сегодня ваша сестра пришла, завтра она с племянницей придёт смотреть, где кроватку ставить. Аня, говорит, плакала потом весь вечер.
Он наконец стянул ботинок и поморщился — наклоняться ему было больно.
— Она им сказала, что мы их стесняемся выгнать. Понимаешь? Не «уходите», а «вас и так выгонят, только позже». Она ж знала, что так они точно уйдут. Хорошие люди всегда первыми уходят.
Тридцатого Аня с Игорем отдали нам ключи. Квартиру оставили в таком виде, что я, честное слово, расстроилась ещё больше: полы вымыты, на плите ни пятнышка, в холодильнике пусто и пахнет содой. Аня даже штору в ванной постирала. Игорь отдал мне тетрадку, куда записывал показания счётчиков, все два года, ровным инженерским почерком.
Теперь про деньги, потому что я бухгалтер и иначе не умею. Аня с Игорем платили нам двадцать восемь тысяч плюс коммуналка. Из этих денег я откладывала на Серёжину спину. У него грыжа в пояснице, уже давно, и в поликлинике ему каждый раз выписывали мазь и советовали «поменьше поднимать тяжёлое». Механику. Поменьше поднимать тяжёлое. В мае у нас была запись в платный центр: МРТ, невролог, курс блокад. Всё вместе выходило под шестьдесят тысяч, и я эти шестьдесят тысяч собирала с января. Теперь двушка стояла пустая, а это минус двадцать восемь в месяц и плюс коммуналка, которую теперь платим мы. И неизвестно, сколько она простоит, весной люди квартиры ищут неохотно.
— Подождёт спина, — сказал Сергей, когда я ему это расписала.
— Не подождёт, — сказала я. — Я в санаторную кубышку залезу.
— Не лезь. Это на осень.
— Серёж, осенью ты у меня до санатория на четвереньках поползёшь.
Он махнул рукой и пошёл в гараж. А в субботу сказал:
— Поехали к Гале.
Галина живёт в своей двухкомнатной хрущёвке на Заводской, в той самой, где они с Сергеем выросли. Дверь она открыла в халате, увидела нас, и лицо у неё сделалось одновременно обиженное и торжествующее. Видимо, решила, что мы приехали сдаваться.
— Проходите, — сказала она. — Чай будете?
— Не будем, — сказал Сергей, но прошёл и сел. Он всегда садится на одно и то же место у окна, где когда-то сидел их отец.
— Я так понимаю, квартиранты съехали, — сказала Галина, наливая себе чай. — Ну и правильно. Вы бы ещё год мучились, совестью бы мучились. Я вам, считай, помогла.
— Ты мне помогла, — медленно повторил Сергей. — Галь, ты к чужим людям пошла и наврала им про меня.
— Я не наврала! Я сказала, как должно быть.
Я почувствовала, что если он сейчас начнёт про совесть и про плинтусы, мы опять уйдём ни с чем, и она опять будет права, потому что спорить с Галиной о совести — всё равно что спорить с прогнозом погоды. Поэтому я достала из сумки листок. Да, я пришла с листком. Я весь вечер пятницы считала.
— Галя, давай по-другому, — сказала я. — Без «должно». Вот смотри. Двушку мы можем сдать Алине с Денисом. По договору, как всем. Рыночная цена у нас двадцать восемь. Для своих — двадцать две, коммуналку сами. Однушку твою, когда они съедут, ты сдаёшь, за неё сейчас просят восемнадцать-двадцать, я посмотрела. Двадцать отдаёшь молодым, им остаётся добавить две тысячи и свет-воду. Ребёнку детская, нам хоть какой-то доход, тебе никаких расходов. Всем хорошо.
Галина взяла листок, посмотрела на него, как на чужой рецепт, и положила на стол.
— А мне на что жить? — спросила она.
Сергей поднял голову.
— В смысле — тебе?
— В прямом. У меня пенсия двадцать три тысячи, Серёжа. Двадцать три. Я однушку уже Ларисе с работы пообещала, у неё сын из армии пришёл, им как раз надо. Я на эти деньги хоть зубы сделаю, мне коронки ставить, ты знаешь, сколько коронки стоят? А вы хотите, чтобы я с родной дочери...
— То есть ты дочь в нашу квартиру хотела бесплатно, — сказал Сергей, — а свою — Ларискиному сыну за деньги.
— А что такого? Тебе что, жалко? Ты эту двушку как будто сам для себя купил! На старость! Да ты до старости ещё сто раз...
Она осеклась. Не знаю, что она собиралась сказать. Может, «сто раз разбогатеешь», может, что-то похуже. Сергей посидел ещё немного. Потом встал, поднял со стола мой листок, аккуратно сложил вчетверо и сунул в карман куртки.
— Понятно, — сказал он. — Коронки — это дело нужное. Ты их делай, Галь.
И мы ушли. В машине он долго не заводил мотор. Я думала, он начнёт ругаться, а он сказал:
— Я ведь ей тогда бабкину квартиру даже не стал... Ну, ты знаешь.
— Знаю.
— Я думал, это за нами где-то записано. Что я ей тогда... А это нигде не записано, Оль.
Я ничего ему не ответила, потому что ответить было нечего. Мне было его жалко так, что щипало в носу, и при этом я злилась — и на Галину, и, если честно, немного на него, за все эти годы лучших кусков. Злилась и молчала. Иногда в браке это одно и то же.
Объявление о сдаче я разместила в тот же вечер. Фотографировала сама, с телефона, старалась, чтобы солнце было из окна, протёрла даже подоконники, хотя после Ани там было нечего протирать. Звонили в основном риелторы и какие-то странные люди, которые спрашивали, можно ли с тремя собаками и «иногда друзья ночуют». Две недели — ничего.
А потом мне написала Алина. Не Галина, а именно Алина, мне лично, в мессенджер: «Тётя Оля, можно с вами встретиться? Только маме не говорите. Пожалуйста».
Мы встретились в кафе у её салона, в обеденный перерыв. Я её сначала не узнала. Без нарощенных ресниц, в широкой толстовке, с волосами, собранными кое-как. Живот ещё почти не было видно, четвёртый месяц, но она сидела, обхватив чашку с чем-то травяным, и держалась так, будто он уже огромный.
— Я про квартирантов не знала, — сказала она сразу, без здрасте. — Честно. Мама потом рассказала, как подвиг. Мне так стыдно было, тёть Оль. Я Ане эту в аптеке... Я её видела потом, она мне витамины пробивала. Она меня не узнала, а я чуть сквозь землю не провалилась.
— Ну, — сказала я, — что было, то было.
— Мне эта двушка вообще... — Алина покрутила чашку. — То есть мне хотелось, конечно. Кто бы не хотел. Но это мама придумала. Она сказала: Серёжа побурчит и отдаст, он всегда отдаёт. Она говорила, вы только против будете, а он отдаст.
Мне было неприятно это слышать. Неприятно и, чего уж там, немножко лестно.
— А я просто хотела от неё уехать, — сказала Алина и сама испугалась, что сказала. — Вы не подумайте, я маму люблю. Но у неё ключи. Она приходит каждый день. Она в восемь утра приходит, Денис ещё спит, а она уже на кухне, кастрюли переставляет. Она мне тест на беременность сама купила, потому что ей показалось, что я бледная. Она первая узнала, раньше Дениса. Она уже имя выбрала. Варвара. Я не хочу Варвару, тёть Оль.
И она вдруг заплакала. Не театрально, как тогда за столом, а некрасиво, шмыгая носом, вытирая лицо салфеткой с логотипом кафе. Я пододвинула ей ещё салфеток и подождала.
— Сколько бы вы с нас взяли? — спросила она, когда успокоилась. — По-честному. Без маминых двадцати.
— По-честному — двадцать две и коммуналка, — сказала я. — Это и так по-родственному, Алин. Меньше я не могу. У дяди Серёжи спина, нам лечиться надо, мы эти деньги не на шубы тратим.
Она кивнула. Достала телефон, что-то посчитала.
— Мы можем пятнадцать. Ну, семнадцать, если Денису заказы будут. Он, между прочим, сайты делает, он не только в приставку играет.
Я промолчала про приставку. Это стоило мне определённых усилий.
— У меня в салоне официально двадцать тысяч, остальное в конверте, — продолжала Алина. — Я в декрет уйду, и мне платить будут с двадцати. Я только недавно поняла. Девочки сказали.
— С двадцати, — подтвердила я. — Это тебе от государства копейки будут, Алин. Пособие по беременности от официальной зарплаты считается, а не от того, что тебе в конверте дают. Я тебе это как бухгалтер говорю.
— Ну вот, — сказала она. — Значит, никак.
Мы посидели. Мимо окна проехал мусоровоз, у кого-то за соседним столиком зазвонил телефон с песней Шуфутинского. Я смотрела на неё и думала: вот сейчас самое время сказать «ладно, живите за пятнадцать». Сергей бы сказал. Он бы ещё и обои переклеил бесплатно. И я поняла, что не скажу. Не потому что злая. А потому что через полгода, когда Денису не будет заказов, это будут уже не пятнадцать, а «ну подождите, тётя Оля», а потом «у нас ребёнок, как вам не стыдно», а потом Галина с ключами и кастрюлями, только уже в нашей квартире.
— А зачем вам двушка? — спросила я. — Если тебе от мамы уехать — так уезжай. Однушку снять можно и за шестнадцать, на Северном районе, я видела объявления, пока своё составляла. Далеко, но от твоего салона автобус прямой.
Алина посмотрела на меня так, будто я предложила ей лететь на Луну.
— А мамина однушка?
— А мамину однушку мама сдаст Ларисиному сыну. Она этого и хочет, разве нет?
Мне потом было немного совестно за эти слова. Я их сказала не совсем для Алины, а немного для себя, чтобы что-то вернуть Галине. Но это была правда, и Алина её услышала. Она долго молчала, потом сказала:
— Она меня убьёт.
— Не убьёт. Повопит.
— Вы её плохо знаете.
— Я её двадцать пять лет знаю, — сказала я. — Повопит.
Я заплатила за её травяной чай и за свой кофе, она пыталась возражать, но вяло. На прощание спросила, можно ли ей ещё мне позвонить, если что непонятно с декретом и документами. Я сказала, что можно.
Дома я всё рассказала Сергею. Он слушал, сидя в кресле с грелкой под поясницей — ему к тому времени стало совсем плохо, в среду он еле вылез из-под машины, и мастер-приёмщик Мишка довозил его до дома.
— Варвара, значит, — сказал он, когда я закончила. — Мать у нас Варварой звали.
— Я знаю.
— Галька всегда маме хотела угодить. Даже сейчас, когда мамы уже нет.
Он помолчал.
— Ты правильно ей не дала за пятнадцать. Я бы дал.
— Знаю, что дал бы.
— Я бы дал, а потом бы мы с тобой полгода не разговаривали.
— Год, — сказала я.
Он засмеялся и тут же охнул, потому что смеяться ему было больно.
В понедельник я, никого не спросив, сняла деньги с санаторной кубышки и перенесла его запись с мая на ближайшую пятницу. Сергей ругался, но поехал. На МРТ грыжа оказалась больше, чем в прошлый раз, невролог сказал, что до операции пока далеко, но если он и дальше будет лежать под «Газелями» по выходным, то не так далеко, как ему кажется. Халтуры в гараже Сергей бросил. Не по моей просьбе — по просьбе невролога. Меня он бы не послушал.
Двушку в итоге сняла девушка-ординатор из областной больницы, Катя, с мамой-пенсионеркой, которая переехала к ней из района. Простояла квартира почти полтора месяца. Минус сорок с лишним тысяч аренды, плюс коммуналка — я посчитала, хотя Сергей просил не считать. Мама Кати в первый же день спросила, можно ли поставить на балконе ящики под рассаду. Я сказала: ставьте, конечно. И как-то сразу успокоилась.
Про Алину я ничего не слышала почти месяц. А в конце мая позвонил Денис. Сам. Это было так неожиданно, что я сначала решила, что что-то случилось с Алиной.
— Тёть Оль, здрасте, — сказал он торопливо. — Всё нормально, не пугайтесь. Я дядь Серёжу хотел попросить, но не знаю, удобно ли. Мы переезжаем в субботу. На Северный. Там шкаф, диван и стиральная машина, а у меня из друзей с машиной никого нет, а грузчики три тысячи хотят только за подъём...
— Дяде Серёже тяжёлое нельзя, — сказала я. — У него спина.
— Я понимаю. Я сам носить буду, мне бы только машину. У него же «Ларгус»?
Я передала трубку Сергею. Он выслушал, сказал: «Ну, давай», — и положил трубку. Потом посмотрел на меня.
— Носить я не буду, — пообещал он. — Только возить.
— Ты будешь носить, — сказала я. — Ты будешь говорить «да тут на два пальца» и носить.
— Поехали вместе. Будешь меня бить по рукам.
В субботу мы приехали к однушке к девяти утра. Галина была там. Конечно, она была там. Стояла на кухне у окна, скрестив руки, и смотрела, как Денис с приятелем, худым парнем в очках, пытаются вынести диван, не отбив углы. На нас она даже не повернулась. Алина собирала посуду в коробки и подписывала их маркером: «кухня», «ванна», «НЕ КАНТОВАТЬ». Увидела нас, обрадовалась, потом испуганно глянула на мать и обрадовалась уже потише.
— Пришёл, — сказала Галина в окно. — Помогать. Дочь мою увозить.
— Галь, я их не увожу, — сказал Сергей. — Я им шкаф везу.
— Это ты им эту квартиру нашёл? Ты? Или она? — она дёрнула подбородком в мою сторону.
— Сами нашли, мам, — сказала Алина. — Я тебе сто раз говорила.
— Сами они нашли. Шестнадцать тысяч в месяц чужой тётке! За клоповник на краю города! А тут своё, бесплатное, родное!
— Родное, — сказала Алина и поставила коробку на табуретку. — Мам, ты сюда в восемь утра приходишь. Каждый день. У тебя ключи.
— Потому что я мать!
— Я знаю, что ты мать. Я тоже скоро буду.
Галина открыла рот и закрыла. Мне показалось, что сейчас будет что-то страшное, крик, слёзы, хлопанье дверью. Но ничего не было. Галина отвернулась к окну. Денис с очкариком наконец протащили диван через дверь, и в коридоре что-то гулко стукнуло — кажется, угол дивана о косяк. Денис выругался, потом сказал «извините» в сторону кухни.
Шкаф Сергей разбирал сам: шуруповёрт был его, а Денис держал дверцы и подавал шурупы в банку из-под кофе. Я смотрела на них из коридора. Сергей объяснял, какой шуруп куда, чтобы потом собрать, и Денис кивал, и в какой-то момент взял телефон и стал фотографировать каждую стенку перед тем, как её снять. Сергей посмотрел на него с интересом.
— Соображаешь, — сказал он.
— Я ж айтишник, — сказал Денис, и в первый раз за всё время, что я его знала, глаза у него не бегали.
Носить Сергей, конечно, порывался. Один раз он взялся за стиральную машину, и я так на него рявкнула, что очкарик уронил пакет с обувью. Стиральную машину Денис с очкариком несли вдвоём, пыхтя и останавливаясь на каждом пролёте. Сергей шёл сзади и командовал: «Левее. На себя. Не на ногу, на себя!»
Галина не вышла из кухни ни разу. Когда последняя коробка уехала вниз, Алина зашла к ней, и они там о чём-то говорили вполголоса, минут пять. Я не слышала, о чём, и врать не буду. Алина вышла с красными глазами, но со своей связкой ключей в руке — и положила её на тумбочку в прихожей. Рядом с маминой.
Мы отвезли их на Северный. Квартира была действительно так себе: третий этаж без лифта, обои в цветочек, которые помнили, наверное, Олимпиаду, на кухне линолеум вздулся пузырём. Но окна выходили на берёзы, а в ванной была новая плитка, видимо, хозяйка начинала ремонт и бросила. Шкаф Сергей собирал по Денисовым фотографиям, сидя на полу, а Денис подавал. Алина варила пельмени в единственной распакованной кастрюле. Ели мы прямо из коробок, сидя на диване, который так и стоял посреди комнаты.
— А стеллаж для детского угла я вам всё равно сделаю, — сказал Сергей с полным ртом. — Обещал же.
— Дядь Серёж, а вам можно? — спросила Алина.
— Стеллаж — можно. Он лёгкий.
Я посмотрела на него, и он сделал вид, что не заметил.
Галина нам не звонила. Ни через неделю, ни через две. В семейном чате появилась новая фотография УЗИ, уже с подписью «Наша девочка», без всяких «жаль, что не все». Тамара Ивановна поставила под ней три розы и котёнка. Сергей поставил сердечко, я видела, хотя он думал, что я не вижу.
А в середине июня, вечером, когда я гладила его рабочие рубашки, а он сидел на кухне с газетой и грелкой, у него пискнул телефон. Он прочитал, нахмурился, потом протянул мне.
Писала Галина. Без «привет», без «как спина», без ничего. Просто фотография её однушки — та самая комната, уже пустая, с выцветшими прямоугольниками на обоях, где раньше стоял шкаф, — и подпись: «Серёжа, Лариска передумала, сын к девушке ушёл. Сколько ставить? Двадцать пять не много? Вы же сдаёте, ты знаешь».
Мой муж только рассмеялся. Это был тот самый смех, густой, недоуменный, каким он смеялся тогда за столом над двушкой и над ключами от сейфа. Смеялся он долго, держась за поясницу и ойкая, а я стояла с утюгом и не понимала, плакать мне или смеяться вместе с ним.
Потом он взял телефон, долго тыкал в экран своим толстым пальцем со сбитой костяшкой и показал мне, что написал:
«Много. Ставь двадцать. Квартирантов найдёшь хороших — к ним не ходи».
