— Не путайся под ногами, Галя, у нас сегодня очень важные гости, — велела Лариса, отстраняя меня от крыльца моего же собственного дома.
Она поправила лёгкий шифоновый шарфик, который на фоне нашей старой, покрытой мхом антоновки смотрелся так же уместно, как бриллиантовая диадема на председателе колхоза.
Я прислонилась к дверному косяку и с искренним исследовательским интересом посмотрела на золовку. Еще в среду Лариса звонила моему мужу, своему родному брату Сергею, и жалобно просила разрешения «пожарить пару сосисок в узком семейном кругу» в честь ее пятидесятилетия. Мы с Сережей люди не жадные. Дача досталась мне от родителей, а за десять лет мы с Сергеем превратили запущенный участок в уютное место для отдыха с аккуратным газоном, кованой беседкой и морем цветов. Несколько лет назад Сергей отдал сестре запасной ключ от калитки, чтобы она могла иногда заезжать за яблоками. Как выяснилось, Лариса восприняла его как документ на право собственности.
Но «узкий круг» начал приобретать масштабы татаро-монгольского нашествия еще с восьми утра.
Сначала в наши открытые ворота втиснулся белый фургон с надписью «Элит-Кейтеринг». Из него высыпали хмурые парни в униформе и принялись таскать на мою лужайку складные столы, шатры и коробки со стеклом. За ними прибыл флорист — нервный молодой человек, который попытался воткнуть композицию из искусственных орхидей прямо в мою грядку с сортовыми пионами, за что был немедленно изгнан Сергеем за баню.
Выгонять работников я не стала: они выполняли оплаченный заказ и ни в чём не были виноваты. Лариса клялась, что гостей будет немного и всё уберут в тот же вечер. Я предупредила Сергея, что позволю Ларисе провести праздник, но если она начнёт выдавать нашу дачу за свою или унижать нас перед гостями, молчать не стану.
А потом приехала сама юбилярша с мужем Аркадием. Аркадий, владелец оптовой фирмы по продаже мебельной фурнитуры, вышел из своего огромного черного внедорожника с таким видом, будто приехал принимать капитуляцию.
— Галина, скажи своему, пусть уберет эту рухлядь от ворот, — бросил он вместо приветствия, кивнув на нашу вполне приличную, только что вымытую «Ниву». — Сейчас приедут солидные люди, банкир, Ирочка Леонидовна из ритейла. Мне не нужно, чтобы они думали, будто у нас тут стоянка металлолома. Я медленно выдохнула.
— Аркадий, — спокойно ответила я. — Эта «рухлядь» стоит на нашем парковочном месте. А вот ваш джип сейчас задним левым колесом продавливает мне дренажную систему. Уберите машину. Колесо стоит прямо на пластиковой решётке водоотвода. Она уже прогнулась, а после первого ливня здесь будет болото. Аркадий снисходительно усмехнулся:
— Ой, Галя, не грузи своими огородными проблемами. Я вам ещё весной говорил, что нужно заказать альпийский газон! Он самовосстанавливающийся. Ему нужна особая щелочная среда, я читал. Итальянская технология!
— Аркадий, — я слегка улыбнулась, — это обычный мятлик вперемешку с клевером. И ему нужна слабокислая почва, которую Сережа два года балансировал торфом, а не ваши итальянские фантазии.
— Вечно ты со своим колхозным менталитетом лезешь в элитный ландшафтный дизайн! — взвизгнул оптовик, краснея. Я лишь пожала плечами и пошла на кухню, решив наблюдать за этим театром абсурда из партера.
К двум часам дня наша дача преобразилась до неузнаваемости. На веранде играл струнный квартет, нанятый фотограф бегал по участку, выбирая ракурсы, а по дорожкам дефилировали дамы в вечерних платьях и на каблуках, которые безжалостно дырявили наш многострадальный мятлик.
Лариса порхала между гостями. Я стояла у открытого окна кухни и прекрасно слышала, как она проводит экскурсию.
— Да, это наше маленькое загородное поместье, — вещала золовка, обмахиваясь веером перед высоким седым мужчиной. — Аркаша столько сил сюда вложил! Мы решили сохранить стиль рустик. Никакого пафоса, только природа.
Седой мужчина, видимо, тот самый банкир, одобрительно кивал. В этот момент на крыльцо поднялся мой Сережа. Он только что закончил чинить насос в скважине, поэтому был в своих любимых выцветших рабочих штанах и клетчатой рубашке. Руки он вытирал ветошью.
Увидев брата, Лариса побледнела так, что сквозь тональный крем проступили веснушки. Она подскочила к нему, нервно озираясь, и зашипела, но так, чтобы гости не услышали:
— Сережа! Ты в каком виде?! Я же просила не отсвечивать! Уйди в сарай или за дом, не позорь меня перед заказчиками! Сережа остановился. Мой муж — человек немногословный, спокойный, как скала. Он посмотрел на сестру своим тяжелым, внимательным взглядом, от которого у нее обычно сжималось сердце еще в детстве.
— Лариса, — басом сказал он. — Я у себя дома. И я иду мыть руки в свою ванную.
— Сережа, умоляю! — она сложила руки лодочкой, глаза наполнились фальшивыми слезами. — У меня тут Ирина Леонидовна, у нее сеть гипермаркетов, от нее зависит наш крупный контракт на поставку! Пожалуйста, посиди пока в летней кухне. Сергей молча отодвинул ее в сторону и прошел в дом. Я видела, как у него дрогнули желваки на скулах. Одно дело — пустить сестру отметить праздник, и совсем другое — когда тебя выгоняют в сарай с твоей же земли из-за того, что ты недостаточно гламурен для ее вранья.
Вскоре на кухню заглянула сама Лариса. — Галя, — тон ее был уже не просящим, а приказным. — Официанты не справляются. Там горячее привезли в контейнерах. Возьми поднос, помоги разнести. И улыбайся, пожалуйста. Я с интересом посмотрела на нее.
— То есть, Лариса, я правильно понимаю: ты пригласила на нашу дачу пятьдесят незнакомых мне людей, выдала наш дом за свой, а теперь предлагаешь мне поработать у тебя бесплатной официанткой?
— Ой, ну что тебе стоит? — отмахнулась она. — Мы же одна семья! Ты вечно всё усложняешь. Если кто спросит, я сказала, что вы с Сережей — наши дальние родственники, которые присматривают тут за хозяйством. Ну, типа управляющие. Это сейчас очень модно.
Она развернулась и упорхнула обратно к гостям. Официанты уже начали сгружать грязные тарелки в мою раковину. После слов про «управляющих» я окончательно поняла: разговаривать с Ларисой наедине бессмысленно. Она врала перед людьми — значит, и правду услышит при них. Я вытерла руки полотенцем, налила себе чашку чая и вышла на веранду.
Навстречу мне попался Аркадий. Он вел под руку ту самую Ирину Леонидовну — женщину лет шестидесяти, с умным, цепким взглядом, одетую просто, но в такие качественные вещи, что их стоимость не нуждалась в блестках.
— А вот, Ирочка, попробуйте это прошутто, — вещал Аркадий, подхватывая с тарелки кусок мяса. — Три года вялится в горных пещерах Калабрии. Рецепт знает только наш личный повар, я ему сырье спецбортом заказываю.
Я остановилась рядом и вежливо улыбнулась...
— Аркадий, вы немного путаете, — сказала я. — Это прошутто приехало в белом фургоне в девять утра, в пластиковом лотке номер четыре. Я накладную подписывала, потому что ваш кейтеринг не мог найти хозяев.
Ирина Леонидовна остановилась. Медленно перевела взгляд с мяса на Аркадия, потом на меня. Уголок её рта дёрнулся.
— Спецборт, значит, — сказала она задумчиво.
— Галина шутит! — засмеялся Аркадий, и смех у него получился на полтона выше нужного. — У неё специфический юмор, деревенский. Идёмте, я вам беседку покажу, там кузнец ручной работы, я его в Суздале нашёл.
Кузнеца нашёл в Суздале Сережа, четыре года назад, и таскал эти секции на своей «рухляди» в два приёма, потому что доставка стоила как половина беседки. Но я промолчала и пошла со своей чашкой к яблоне, откуда открывался прекрасный вид на всё сразу.
К четырём Аркадий взял микрофон у скрипачей. Он встал во главе длинного стола, поправил пиджак и заговорил о том, что настоящий мужчина строит для своей женщины гнездо.
— Друзья! Вот здесь, на этой земле, — он широко обвёл рукой участок, — всё создано нашими руками. Каждое дерево, каждый кустик. Ларочка, это твоё королевство, и я счастлив, что могу тебе его дарить каждый день!
Лариса приложила ладонь к груди и склонила голову набок. Гости зааплодировали. Кто-то крикнул: «А от родственников слово будет?» — и высокая дама в изумрудном платье, та, что весь день ходила по газону на шпильках, показала на меня бокалом:
— Вот, вот хозяюшка стоит, которая тут всё держит! Пусть скажет!
Я могла отмахнуться. Могла уйти на кухню. Я честно скажу: мне хотелось сказать. Весь этот день, начиная с восьми утра, во мне копилось что-то плотное и горячее, и когда Аркадий, поколебавшись, всё-таки протянул мне микрофон — исключительно потому, что пятьдесят человек смотрели, — я его взяла.
— Спасибо, — сказала я и почему-то откашлялась. — Я недолго. Лариса, с юбилеем. Пятьдесят — это хорошо, у меня было три года назад, ничего страшного не произошло.
Кто-то засмеялся, и мне стало проще.
— Про землю хочу уточнить, а то запутаетесь. Дачу эту купили мои родители в семьдесят восьмом году, здесь была одна яблоня и туалет из горбыля. Дом ставили мы с мужем, Сергеем, вот он, в клетчатой рубашке, он сегодня насос в скважине чинил, поэтому не при параде. Беседку он привёз из Суздаля на «Ниве», которая стоит у ворот. Газон он два года выхаживал торфом. Пионы мои, сорт «Ред Чарм», и я очень прошу от них отойти. — Я подождала, пока изумрудная дама сделает два шага в сторону. — И последнее. Лариса просила меня сегодня разносить горячее и говорить гостям, что мы с Сергеем — дальние родственники, которые тут присматривают за хозяйством. Управляющие. Так что если я вам не подала второе — вот причина. Не сработались с нанимателем.
Тишины не было. Была куда более неприятная штука: шевеление. Люди начали переглядываться, кто-то фыркнул в салфетку, седой банкир очень внимательно стал разглядывать дно своего бокала, а фотограф на автомате щёлкнул затвором и сам испугался звука.
— Ну, ешьте, пожалуйста, — добавила я. — Еда хорошая. Прошутто, правда, из фургона, но вялилось долго.
Я отдала микрофон Аркадию. Он держал его, как держат чужого ребёнка, которого только что вручили на вокзале.
Лариса не закричала. Она вообще ничего не сказала — просто села на стул и стала очень аккуратно складывать салфетку вчетверо, потом ввосьмеро. Мне на секунду стало её жалко, и от этой жалости я разозлилась ещё сильнее.
Дальше праздник начал не рушиться, а тихо испаряться. Через двадцать минут уехала первая пара — «дети звонили, что-то с собакой». Потом ещё трое. Скрипачи доиграли программу и стали складывать пульты. Дама в изумрудном платье, проходя мимо меня, вдруг остановилась и сказала неожиданно человеческим голосом: «У меня свекровь на шести сотках, я вас понимаю», — и пошла к машинам.
Ирина Леонидовна уходила одной из последних. Она подошла ко мне сама, встала над пионами и с минуту молча их рассматривала.
— Это ведь не «Ред Чарм», — сказала она наконец. — Это «Ред Мэджик». У «Чарма» лист темнее.
— Может быть, — согласилась я. — Мне их подруга давала, могла напутать.
— Могла. — Она достала из сумочки телефон, посмотрела, сунула обратно. — Аркадию передайте, чтобы не звонил в понедельник. Мы поставщика фурнитуры выбрали две недели назад, конкурс закрыт, там условия лучше. Я Ларисе про это ещё в бассейне говорила, но она, видимо, не расслышала.
— А зачем вы приехали? — спросила я прямо.
— Пятьдесят лет человеку, — пожала она плечами. — Мы девять лет в одну воду плюхаемся, я к ней хорошо отношусь. Она врёт много, но не злая.
И ушла. Я осталась стоять с этим знанием одна, потому что рассказать его в тот вечер было уже некому.
К девяти на участке не осталось никого, кроме нас, двух шатров, восемнадцати складных столов и горы посуды. Бригадир кейтеринга виновато объяснил, что фургон вывезет оборудование в понедельник — заказ был оформлен на «двое суток нахождения», и водитель уже на другой смене. Мешки с мусором они сложили у бани, штук двенадцать.
Сережа молча собирал бокалы. Он делал это методично, тремя пальцами за ножки, по четыре штуки за раз, и молчал так плотно, что молчание было слышно.
— Скажи уже, — не выдержала я.
— Ты у меня спросила? — Он поставил бокалы на поднос. — Хоть шёпотом. Хоть глазами.
— Она врала пятидесяти людям, что это её дом. Тебя в сарай отправила.
— Меня в сарай — это моё дело, Галя. Я бы сам с ней разобрался. Я собирался в семь всех вежливо проводить, сказать, что дом закрывается. Тихо. — Он выпрямился, вытер руку о штанину. — А теперь она эту твою речь до пенсии будет носить, как справку. И знаешь, кому она её будет предъявлять? Мне. Каждый год.
— То есть я виновата.
— Я не говорил «виновата». — Он взял поднос и пошёл к дому. У крыльца обернулся: — Ты правильно сказала. Слово в слово правильно. И удовольствие получила. Вот это второе мне и не нравится.
Спорить с ним, когда он прав, — занятие бесполезное, потому что он от этого не становится ни на грамм громче.
Ночью пошёл дождь. Не грибной, а такой, августовский, с ветром и наглостью, часа на четыре. Утром я вышла на крыльцо и увидела, что от ворот к дому идёт не дорожка, а протока. Продавленная джипом решётка водоотвода треснула и просела, вода перестала уходить в дренаж и честно нашла себе другой путь — через газон, унося с собой чужие окурки, три пробки и одну потерянную серёжку. Шатры провисли и набрали воду. На мятлике, там, где вчера дефилировали, остались аккуратные дырочки, а между ними — чёрные лужицы.
Сережа стоял над решёткой на корточках и трогал её пальцем.
— Труба тоже, — сказал он. — Тут копать надо. Метра три.
— Я ему говорила.
— Я знаю, что ты говорила.
Аркадий позвонил в одиннадцать. Я слышала весь разговор, потому что Сережа положил телефон на стол и включил громкую связь — не из принципа, а потому что руки были в глине.
— Серёга, я вот думаю, — начал Аркадий бодро, будто вчерашнего дня не существовало, — по-хорошему, вы нам должны половину суммы за банкет вернуть. Мероприятие сорвано, гости разъехались, я на этом деньги потерял, договор с сетью подвис.
— Договор твой закрыт две недели назад, — сказал Сережа. — Тендер ты не прошёл. Ирина Леонидовна вчера моей жене сказала.
Пауза была длинная, с треском.
— Это она специально, — наконец выговорил Аркадий. — Она видела скандал и решила подстраховаться.
— Аркадий. — Сережа вздохнул. — Ты мне дренаж раздавил. Труба, решётка, работа. Тысяч на двадцать.
— Ой, ну какая труба! — оживился оптовик, почуяв знакомую территорию. — Я тебе фурнитуру пришлю в счёт, у меня склад забит. Доводчики хорошие, немецкие, по опту двести рублей.
И прислал. В среду к калитке подъехала газель, водитель выгрузил четыре коробки и уехал, не дожидаясь подписи. В коробках лежало двести восемь мебельных доводчиков и мешок ручек-скоб цвета «античная бронза».
Сережа посмотрел на это богатство и первый раз за три дня засмеялся.
— Ну хоть не орхидеи.
Он сфотографировал коробки, повесил объявление на местную барахолку и продал всё за девять дней мужику, который делал кухни в райцентре. Денег вышло чуть больше половины трубы. Остальное доложили из отпускных, а отпуск перенесли на сентябрь.
Лариса приехала в субботу, через неделю. Не мириться — за коробками. Гости надарили ей всякого, и часть подарков осталась в комнате наверху: две вазы, набор кастрюль и картина с маками в золотой раме, размером с крышку от рояля.
Она вошла в калитку в спортивном костюме, без шарфика, без макияжа, и я вдруг увидела, что ей действительно пятьдесят и что она их не носит легко.
— Где мои вещи? — спросила она.
— На веранде стоят. Я собрала.
Она пошла к веранде, посмотрела на разрытую дорожку, на новую решётку, на плешины в газоне, засеянные и накрытые от птиц старой тюлевой занавеской.
— Аркадий из-за тебя не спит, — сказала она. — Он думает, его подставили.
— Его никто не подставлял, Лариса. Он проиграл конкурс. Ирина Леонидовна тебе это в бассейне говорила.
— Говорила, — неожиданно легко согласилась золовка. — Я не поверила. Я думала, она набивает цену, чтобы Аркаша скидку дал. Люди всегда так делают.
Она села на нижнюю ступеньку, прямо на доски, и стало ясно, что кастрюли она сегодня никуда не понесёт.
— Ты знаешь, что у меня нет ничего? — спросила она в сторону, в сторону яблони. — Квартира на его матери. Дом в Пестове на матери. Машина на фирме. Фирма на нём и его партнёре. У меня карта, с которой я плачу за продукты, и мне двадцать лет говорят, что я в семье не заработала ни рубля. — Она усмехнулась. — И я не заработала, это правда. Я родила ему двоих, они выросли и уехали, и я не заработала ни рубля.
Я стояла и не знала, куда девать руки. У меня в кармане был секатор, я его зачем-то сжала.
— И вот мне пятьдесят, — сказала Лариса. — И приходят люди, которые видели мою жизнь только в машине и в ресторане. И я хотела один день, чтобы у меня было своё. Ворота, яблоня, беседка. Один день, Галя.
— Так и сказала бы: сестрин участок, пустили погулять. Никто бы слова не сказал.
— Ага. — Она посмотрела на меня снизу, и в глазах у неё было сухо и зло. — «Пустили погулять». Ты в этом не жила, тебе легко.
Мы помолчали. Где-то за баней Сережа стучал лопатой по камню — выбирал последний кусок глины.
— Ты его брата спросила, прежде чем меня перед людьми раздевать? — сказала Лариса, поднимаясь. — Нет. Ты не за него встала. Ты за себя. Тебе просто надоело, что у меня гости, а у тебя грядки.
— У меня был бы такой праздник, если бы я хотела, — сказала я и сразу поняла, что зря сказала. Потому что это было мелко и потому что она это услышала правильно.
— Вот, — кивнула она с удовлетворением. — Вот.
Она достала из кармана ключ от калитки, положила его на перила, не бросила даже, а именно положила, аккуратно, как салфетку тогда складывала.
— Кастрюли пусть Сережа привезёт. Картину не надо, оставьте себе, у меня стену занимать нечем.
И ушла. Такси ждало её у поворота — она даже машину к воротам не подогнала.
Ключ пролежал на перилах до вечера. Я его не трогала специально: хотела, чтобы Сережа увидел сам. Он увидел, взял, повертел в глиняных пальцах и повесил на гвоздик в сенях, где висят все наши ключи.
— Пусть будет, — сказал он.
— Сережа.
— Пусть будет, Галя. — Он снял сапоги, поставил их к порогу носками к стене, как всегда. — Она мне сестра. Мать умерла, отец умер, у нас с ней в этом мире больше никого из общего нету. Приедет за яблоками — пусть заходит.
— После всего?
— После всего. — Он посмотрел на меня спокойно, без вызова. — Ты своё сказала, я не мешал. А это моё. Не мешай.
Я хотела возразить и не нашла чем. Это было его право, ровно такое же, каким я воспользовалась с микрофоном, и отбирать его у него значило признать, что я тогда просто была громче.
За яблоками Лариса не приехала. Ни в конце августа, ни в сентябре, когда антоновка пошла так, что ветки пришлось подпирать досками, а падалица лежала под деревом в три слоя и пахла на весь участок. Мы сдали часть на соковый пункт, часть я закатала, и всё равно оставалось столько, что становилось неловко перед деревом.
В последнюю субботу сентября Сережа с утра вымыл «Ниву». Потом сходил в сарай, принёс два ведра, отобрал в них яблоки поштучно, откладывая мятые, и поставил в багажник, подперев с боков сумкой с картошкой, чтобы не катались. Туда же отправились кастрюли в заводской коробке и картина с маками, завёрнутая в старое покрывало.
— Поедешь? — спросил он, не поворачиваясь.
Я посмотрела на его спину, на выцветшую клетчатую рубашку, ту самую, и покачала головой.
— Нет.
— Ну ладно.
Он вернулся часа через три, когда я снимала тюль с подсеянных мест — трава там взялась молодая, ярче старой, и заплатки было видно за десять шагов, но к весне должно было сравняться. Сережа прошёл по дорожке, наступил по привычке на новую решётку, проверяя, не гуляет ли, и стал разуваться на крыльце.
— Взяла яблоки, — сказал он. — Картину на балкон унесла. Аркадий в Твери, у него там точка открывается.
— Она про меня спрашивала?
— Спросила, много ли у нас в этом году падалицы, — сказал Сережа, поставив сапоги носками к стене. — Я сказал, что хватает.
