Анастасия кружилась по комнате, словно мотылёк, то и дело замирая у высокого зеркала. Длинные русые волосы были уложены в изящную причёску, на лице — лёгкий, едва заметный макияж. Она не могла сдержать счастливую улыбку. Ещё семь дней — и она станет женой самого замечательного мужчины на свете.
— Маш, ты не представляешь, когда я впервые надела свадебное платье, чуть не расплакалась, — восторженно делилась невеста со старшей сестрой, которая сидела в кресле и приводила в порядок ногти. — Оно будто создано для меня — такое нежное, воздушное. Ты обязательно должна его увидеть.
— Угу, — буркнула Марина, в очередной раз задев палец пилкой.
— Ой, осторожно! — Анастасия подскочила к сестре. — Дай я помогу, а то ты себя всю изувечишь.
— Не надо, — резко отдёрнула руку Марина. — Я сама.
Девушка нахмурилась, внимательно вглядываясь в лицо сестры. За последний месяц та стала какой-то дёрганой, нервной. Поначалу Анастасия списывала это на усталость — Марина много работала в своей юридической конторе. Но теперь стало очевидно: что-то не так.
— Маш, у тебя всё хорошо? — осторожно спросила младшая, присаживаясь на подлокотник кресла.
— Да, конечно, — старшая попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. — Просто устала немного.
— Нет, я же вижу, что-то не так. — Анастасия взяла сестру за руку. — Ты можешь мне всё рассказать. Я помогу, чем смогу. Хотя, признаюсь, я догадываюсь, почему ты так переживаешь.
Марина вдруг вздрогнула и испуганно спросила дрожащим голосом:
— Ты… всё знаешь?
— Конечно, — удивилась Анастасия. — Это же проще пареной репы. Ты боишься, что после моего замужества я уеду в Москву и мы будем редко видеться. Угадала?
По лицу старшей пробежала тень облегчения.
— Да… наверное, так и есть.
— Глупенькая. — Девушка крепко обняла сестру. — Мы же не чужие. После того как восемь лет назад погибли родители, у нас остались только мы друг у друга. Ну ещё бабушка с тётей, но у них своя жизнь. Поэтому я никогда тебя не брошу. Даже не сомневайся.
Анастасия почувствовала, как сестра вздрогнула при этих словах.
— Всё будет хорошо. Андрей обещал, что мы будем часто приезжать, и ты тоже сможешь прилетать к нам в любое время. У нас будет большая, даже огромная квартира. Места хватит всем. Ты даже сможешь у нас жить.
— Конечно, — тихо ответила Марина, опуская глаза.
Невеста радостно вскочила и закружилась по комнате.
— Ой, мне ещё нужно макияж поправить. Через час уже выезжать на девичник. Ты точно всё организовала в том ресторане?
— Да, всё готово, — кивнула старшая сестра, снова принимаясь за пилку. — Иди, прихорашивайся.
Анастасия упорхнула в ванную, напевая свадебный марш. Она была так счастлива, что не заметила, как по щеке сестры скатилась одинокая слеза.
Ресторан «Звезда» считался одним из самых дорогих и престижных в Ростове. Высокие потолки с хрустальными люстрами, бархатные шторы, живая музыка — всё говорило о роскоши и достатке. Анастасия никогда не бывала в таких местах, но Андрей настоял, чтобы девичник проходил именно здесь.
— За счастливую невесту! — звонко крикнула Ольга, подруга со школьных времён, поднимая бокал с шампанским.
— За любовь! — подхватили остальные девушки.
Невеста сияла от счастья. Вокруг собрались самые близкие подруги, наперебой расспрашивавшие о свадьбе, женихе, будущей жизни в столице.
— Ой, девчонки, вы бы видели его родителей, — восторженно рассказывала Анастасия. — Такие интеллигентные, утончённые. Папа — профессор, мама — главврач частной клиники. А какой особняк у них на Рублёвке!
— Везёт же некоторым, — шутливо вздохнула Екатерина.
— Всего год назад случайно встретились в магазине — и на тебе, такая партия. Это судьба, — мечтательно протянула Анастасия. — Он приехал в командировку буквально на три дня. Мог зайти в любой другой магазин, но зашёл именно в тот, где я работала. Это сказка.
Марина, сидевшая чуть поодаль, нервно теребила салетку. Она почти не притрагивалась к еде и едва пригубила шампанское.
— Девочки, пойдёмте танцевать! — предложила кто-то из подруг.
— Да-да, — оживились все. — Настя, пошли! Сегодня ты должна станцевать минимум сто танцев.
Девушки дружно потянули невесту на танцпол. Музыка гремела, все смеялись и подпевали знакомым песням. Спустя несколько танцев Анастасия почувствовала, что ей нужно освежиться.
— Я на минутку, — крикнула она подругам и направилась в уборную.
Прохладная вода приятно освежала разгорячённое лицо. Девушка поправляла макияж, когда дверь резко распахнулась. На пороге стояла молоденькая официантка, тяжело дыша, будто после быстрого бега.
— Не пейте свой коктейль! — выпалила она. — Ваша сестра… она что-то туда подсыпала!
Не успела ошеломлённая невеста опомниться, как официантка развернулась и выбежала из уборной. Анастасия застыла перед зеркалом, не веря своим ушам. Марина, её любимая сестра? Это какая-то ошибка. Зачем ей это делать?
— Нет, нет, — твердила она про себя. — Это просто недоразумение.
Девушка вышла из уборной на негнущихся ногах. В голове крутились сотни мыслей, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она остановилась у входа в зал, наблюдая за сестрой издалека. Марина сидела, погружённая в свои мысли, рассеянно водя пальцем по краю бокала с розовым коктейлем.
«Нет, это точно какое-то недоразумение», — твердила про себя Анастасия, делая шаг вперёд, но тут же остановилась, вспомнив странное поведение сестры в последние дни: её нервозность, испуганный взгляд, когда Анастасия заявила, что всё знает.
Младшая сестра снова сделала несколько шагов к столу, намереваясь спросить у Марины всё напрямую. Внутренний голос кричал: «Выясни всё сейчас же!» Но что-то другое, глубоко внутри, заставило её замереть. А что, если официантка права? Эта мысль обожгла сознание.
Анастасия глубоко вздохнула и уверенной походкой направилась к Ольге, стоявшей у барной стойки.
— Оля, мне нужна твоя помощь, — прошептала она подруге. — Отвлеки, пожалуйста, Марину минут на десять. Уведи её куда-нибудь.
— Что? Зачем? — удивлённо захлопала глазами девушка.
— Прошу тебя, это очень важно. Потом всё объясню.
Ольга пожала плечами, но послушно направилась к Марине.
— Дорогая, мне нужно срочно с тобой согласовать один вопрос по поводу свадьбы. Можем выйти на пять минут в холл?
Когда старшая сестра вышла из зала, Анастасия быстро подошла к столу. Руки дрожали, когда она меняла бокалы местами.
— Господи, что я делаю? — промелькнуло в голове, но отступать было поздно.
Через несколько минут Марина вернулась, спокойно села на своё место и сделала глоток коктейля. Анастасия почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Марина! Мариночка!
Девушка металась по больничному коридору, хватаясь за голову. Красивая причёска растрепалась, тушь размазалась по щекам от слёз.
— Господи, что я наделала? Как я могла?
Младшая сестра то садилась на жёсткий больничный стул, то вскакивала и начинала ходить из угла в угол. Праздничное платье, которое она так тщательно выбирала для девичника, помялось и выглядело нелепо в стерильной больничной обстановке.
— Успокойся, прошу тебя, — Ольга крепко держала подругу за плечи, пытаясь остановить её истерику. — Врачи сказали, что всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё обойдётся.
— Как я могла так поступить? — продолжала причитать Анастасия. — Я же просто хотела проверить. Я не думала, что там действительно что-то есть. Господи…
Остальные девушки столпились у стены, растерянно переглядываясь. В своих нарядных платьях они казались неуместными в этой обстановке. Никто не понимал, что произошло. Только что веселились, танцевали, поздравляли невесту — и через минуту Марина начала задыхаться, побледнела и упала со стула. Крики, паника, суета. Скорая приехала через семь минут, но Анастасии они показались вечностью.
— Я во всём виновата, — рыдала она, размазывая косметику по лицу. — Я специально поменяла эти чёртовы бокалы. Официантка сказала мне, предупредила, а я… я просто хотела убедиться, что это неправда.
— Что ты сделала? — ошарашенно спросила Ольга, делая шаг вперёд. — Анастасия, о чём ты говоришь?
Но та лишь помотала головой, не в силах объяснить. Как рассказать подругам, что родная сестра пыталась её отравить? Как признаться, что она сама подставила Марину, поменяв бокалы? Это звучало как бред, как страшный сон.
Двери палаты неожиданно распахнулись, и в коридор вышел врач — седой мужчина в белом халате. Младшая сестра бросилась к нему, чуть не сбив с ног.
— Доктор, как она? Скажите, с ней всё будет в порядке?
— Не волнуйтесь так, — спокойно ответил доктор, поправляя очки. — Угрозы жизни нет. Обычное пищевое отравление, хотя и довольно сильное. Мы сделали промывание желудка, поставили капельницу с физраствором. Через пару часов пациентка придёт в себя.
— Точно всё будет хорошо? — переспросила Анастасия, вытирая трясущейся рукой слёзы. — Может, нужны какие-то дополнительные анализы? Я заплачу. Только проверьте её хорошенько.
— В этом нет необходимости, — мягко улыбнулся доктор. — Мы взяли все необходимые анализы. Завтра утром ваша сестра уже сможет отправиться домой.
Ей нужен покой и постельный режим пару дней...
Анастасия кивала и не слышала половины слов. «Пищевое отравление», — повторяла она про себя, и от этих двух слов становилось чуть легче дышать. Может, официантка ошиблась? Может, Марина и правда съела что-то не то? Она ведь весь вечер была бледная, почти ничего не ела...
— Только пульс у неё был низковат, — добавил доктор, уже поворачиваясь к ординаторской. — Сейчас выровнялся. С сердцем у сестры проблем нет?
— Нет... Не знаю. Нет.
— Утром на всякий случай снимем ещё одну кардиограмму. А вы идите домой, девушки. Сидеть здесь всю ночь не положено.
Подруги разъезжались по одной, неловко обнимали невесту и обещали позвонить. Ольга осталась. Она сняла туфли, сунула их в пакет из-под чьего-то подарка и села рядом на жёсткий стул, вытянув гудящие ноги.
— Насть. Ты сказала, что поменяла бокалы.
— Я ничего не говорила.
— Говорила. При всех. — Ольга помолчала. — Девчонки, конечно, решили, что ты от нервов несёшь чушь. Но я-то видела, как ты меня к Маринке посылала. Что происходит?
Анастасия долго смотрела на свои руки. Лак на одном ногте облупился, и она не могла вспомнить когда.
— Ко мне в туалет прибежала официантка. Сказала, что Маша мне что-то подсыпала в коктейль.
— Маринка? Тебе? — Ольга даже хмыкнула. — Насть, да она же тебя одна вырастила. Она мне в девятом классе чуть голову не оторвала, когда мы с тобой без спросу на дискотеку в Аксай уехали.
— Я знаю.
— Ну вот. Официантка что-то перепутала, а Маринка просто отравилась. Там эти тарталетки с икрой полвечера на столе простояли.
— Наверное, — сказала Анастасия, и ей очень захотелось в это поверить.
Ольгу она отправила домой во втором часу. Сама осталась: пожилая санитарка сжалилась и пустила её посидеть на кушетке у поста. Анастасия сидела там в мятом праздничном платье, накинув на плечи Ольгину джинсовку, и думала о том, как вчера, всего лишь вчера, кружилась перед зеркалом и рассказывала сестре про свадебное платье. А Марина пилила ногти и раз за разом попадала пилкой по пальцу.
Утром её пустили в палату. Марина лежала у окна, серая, с синевой под глазами, на сгибе локтя белел пластырь. Увидев сестру, она попыталась улыбнуться.
— Привет. Хороший я тебе девичник устроила. Прости.
Анастасия села на край кровати. Она всю ночь готовила слова, а теперь не могла вспомнить ни одного, кроме самых простых.
— Маш... что ты мне подсыпала?
Марина смотрела на неё, и лицо у неё менялось медленно, как будто проступала фотография. Анастасия узнала этот взгляд: тот же испуг, что вчера, когда сестра спросила «Ты… всё знаешь?».
— Ты о чём?
— Официантка видела. Она мне сказала. А я... я поменяла бокалы, пока Оля уводила тебя в холл.
Марина закрыла глаза и долго молчала. Потом вдруг тихо и некрасиво засмеялась, и смех перешёл в кашель.
— Значит, это ты меня, — сказала она, отдышавшись. — Молодец. Правильно сделала.
— Маша!
— Не здесь, Насть. Пожалуйста. Не здесь.
На соседней койке старушка в цветастом халате перестала шуршать пакетом и затихла, прислушиваясь. Анастасия стиснула зубы.
Пришёл тот же седой доктор, посмотрел свежую кардиограмму и остался доволен.
— Норма. Чем-то вы, голубушка, серьёзно отравились. Если вспомните чем, скажите, нам для истории болезни.
— Тарталетками, наверное, — ответила Марина, глядя в потолок.
Доктор пожал плечами и подписал выписку.
Домой ехали на такси молча. Марина сразу легла и уснула, отвернувшись к стене, а Анастасия переоделась наконец в джинсы, умылась, посмотрела на своё опухшее лицо в зеркале, у которого вчера крутилась, и поехала обратно в «Звезду».
Днём ресторан выглядел совсем иначе. Люстры не горели, бархатные шторы были подвязаны, двое парней в фартуках расставляли стулья. Администратор, ухоженная женщина лет сорока, сначала заговорила о том, что продукты у них сертифицированные и претензии принимаются только письменно. Но, поняв, что Анастасия пришла не ругаться, а ищет официантку, молоденькую, светленькую, кивнула на служебный выход.
— Вика, наверное. Она курит там. Только недолго, у нас банкет в шесть.
Вика сидела на ящике из-под овощей у мусорных баков. Без форменного жилета она казалась совсем девчонкой, лет девятнадцати. Анастасию она узнала сразу и встала.
— Я вас, если честно, ждала, — сказала она. — Сестра ваша жива?
— Жива. Отпустили уже.
— Слава богу. — Вика выдохнула и бросила окурок в банку. — Я всю ночь не спала. Думала, вдруг это я виновата, надо было сразу охрану звать.
— Расскажите, что вы видели. Пожалуйста. Точно.
— Вы все танцевать пошли, а она одна осталась. Достала из сумочки пузырёк, маленький, коричневый, как в аптеке продают. Огляделась и капнула в ваш бокал. В розовый, «Клубничный бриз». Долго капала, прямо считала, губами шевелила. Я с подносом стояла за колонной, она меня не видела.
— А почему вы убежали?
Вика пожала плечами.
— Меня бы уволили. Администратор говорит: что гости делают, это их дело, ваше дело тарелки. А я стою и думаю: вдруг вы выпьете, а я видела и промолчала. У меня самой сестра младшая. Сначала решила, может, прикол какой, девичник же. — Она помолчала. — Только лицо у неё было совсем не весёлое.
Сумочку Марины ночью забрала из ресторана Ольга и принесла утром, пока сестры ехали из больницы. Маленький серебристый клатч лежал на полке в прихожей, рядом с ключами. Анастасия стояла над ним минут пять. Потом открыла.
Пудреница, помада, телефон, две тысячи одной купюрой, ключи от конторы. И пузырёк, коричневый, аптечный, наполовину пустой. «Чемеричная вода. Для наружного применения». На этикетке остался кусочек ценника, а сбоку знакомым корявым почерком шариковой ручкой было выведено: «Колени».
Анастасия знала этот пузырёк. Сколько себя помнила, он стоял у бабушки в шкафчике над ванной. Бабушка растирала им колени к дождю и каждый раз, закручивая крышку, рассказывала одну и ту же историю: как соседка Зинка подлила такой воды своему мужу, чтобы отбить охоту к водке, и как его увезли на скорой синего, еле откачали. «Это вам не валерьянка, — говорила бабушка, грозя пальцем. — Это отрава. Наружное».
Анастасия медленно сползла по стене и села на пол прямо в прихожей, с пузырьком в руке.
Марина проснулась к вечеру. Вышла на кухню в старом махровом халате, держась за дверной косяк, и остановилась. Пузырёк стоял посреди стола, рядом с сахарницей.
— Садись, — сказала Анастасия.
Марина села. Налила себе воды из графина, расплескала половину, но пить не стала.
— Я не хотела тебя убить, — сказала она.
— А чего ты хотела?
— Чтобы ты заболела. На несколько дней. Чтобы свадьбу перенесли.
— Ты с ума сошла? Это же бабушкина! Она сто раз рассказывала про Зинкиного мужа!
— Я в интернете читала. Тошнота, рвота, слабость. Я думала, тебя просто вывернет, ты полежишь, и... — Марина запнулась. — Я думала, что посчитала правильно.
— Зачем?! — Анастасия сама не заметила, что кричит. — Зачем тебе переносить мою свадьбу?
Марина смотрела на пузырёк.
— Чтобы ты за него не вышла.
— Почему? Ты же сама говорила, что он хороший! Ты с ним за одним столом сидела, смеялась, ты... Маша, ты мне платье помогала выбирать!
— Помнишь, месяц назад его родители приезжали знакомиться?
Анастасия помнила. Ресторан на набережной, Ирина Витальевна в светлом костюме, Леонид Аркадьевич, высокий и седой, с мягкими манерами. Он целовал сёстрам руки и шутил, что Ростов красивее, чем он думал. Марина посреди ужина вышла в туалет и вернулась белая, сказала, что разболелась голова, и до конца вечера молчала.
— Помню. У тебя голова болела.
— Я его узнала. Леонида Аркадьевича.
— Откуда ты можешь его знать?
Марина обхватила стакан обеими руками.
— Восемь лет назад он сидел напротив меня в кабинете у адвоката. На Большой Садовой. Два раза. Во второй раз с деньгами.
Анастасия не поняла. Она так и сказала: «Не понимаю». И Марина начала рассказывать. Говорила сбивчиво, перескакивала, возвращалась, называла даты и тут же в них путалась, хотя всю жизнь помнила любые даты. Четырнадцатое августа. Трасса М-4, под Аксаем, ночь. Чёрный «Ленд Крузер» с московскими номерами, семья едет на море. Обгон фуры на подъёме. Папина старенькая «Лада», они с мамой возвращались с дачи.
— За рулём «крузака» был Андрей, — сказала Марина. — Ему было двадцать. Права полгода как получил.
— Нам сказали... — Анастасия облизнула пересохшие губы. — Нам сказали, папа заснул. Выехал на встречку.
— Так написано во второй экспертизе. Первую мне показывал следователь, молодой такой, ещё сочувствовал. Там было по-другому. Потом его перевели, первая экспертиза куда-то делась, а появилась вторая.
— И ты...
— Мне был двадцать один год, Насть. Тебе пятнадцать. На меня оформляли опеку, тётя Люда хотела забрать тебя к себе в Таганрог. Ты помнишь, как ты орала. — Марина говорила ровно, как в суде, только пальцы на стакане побелели. — Их адвокат сказал: экспертиза есть, вы ничего не докажете, будете судиться годами, а девочке надо есть. Три миллиона. Я подписала, что с выводами согласна и претензий не имею.
— А папина страховка?..
— Не было никакой страховки.
Анастасия сидела не шевелясь. Репетиторы по английскому, которых Марина находила лучших в городе. Колледж. Ремонт в этой самой кухне. Ноутбук на восемнадцатилетие. Поездка в Анапу, когда ей было шестнадцать и она полгода не могла улыбаться.
— А платье? — спросила она вдруг.
Марина не ответила, и это был ответ.
— Андрей знал? — голос у Анастасии сел. — Кто я?
— Его отец сказал мне в коридоре, у туалета. «Марина Сергеевна, я не знал. Он сам её нашёл. Давайте не будем ворошить, ради них обоих». — Марина наконец подняла глаза. — В тот магазин он зашёл не случайно, Насть.
Он приехал в командировку буквально на три дня. Мог зайти в любой другой магазин. Анастасия вспомнила, как рассказывала это подругам, и её замутило по-настоящему.
— Почему ты мне просто не сказала? Просто взять и сказать!
— А как? — Марина впервые повысила голос. — «Твой жених убил маму с папой, а я взяла за это деньги, разрешила свалить всё на папу и на эти деньги тебя вырастила»? Так? Я каждый день собиралась. Каждый день. А ты приходила такая счастливая, показывала мне фотки платья...
— А травить было проще?
— Нет. Не проще. Глупее. — Марина помолчала. — И ещё... Я не хотела, чтобы ты уезжала. Это тоже было. Не главное. Но было, врать не буду.
За стеной у соседей бубнил телевизор. Анастасия смотрела на сестру и не могла понять, что чувствует. Злость была, но какая-то далёкая, будто из соседней комнаты.
— Я ведь тебя чуть не убила, — сказала она.
— Я знаю. Мы обе хороши.
Анастасия встала, надела куртку прямо поверх домашней футболки и вышла. Долго ходила по Пушкинской, мимо закрытых кафе и лавочек с влюблёнными парочками. Телефон в кармане вибрировал не переставая. Андрей звонил с утра: ночью она написала ему, что Маша в больнице. Двенадцать пропущенных. Тринадцатый она взяла.
— Настюш, ну наконец-то! Я с ума схожу. Как Марина? Я хотел в среду прилететь, но могу завтра, первым рейсом...
— Прилетай завтра, — сказала она.
— Что случилось? Голос у тебя...
— Прилетай, Андрюш.
Он прилетел к полудню, взял в аэропорту машину и подъехал к их дому. Выскочил с букетом белых роз, обнял её, и Анастасия на секунду замерла у него на груди. Он пах как всегда, тем же одеколоном, тем же кофе, и от этого было хуже всего.
— Как Марина?
— Спит. Поехали, я покажу дорогу.
— Куда?
— Поехали.
Он ни о чём больше не спрашивал. Вёл машину и иногда поглядывал на неё, а она смотрела вперёд и говорила только: «Направо». «На кольце второй съезд». «Теперь на трассу». Когда они выехали на М-4 и проехали поворот на Аксай, она заметила, что он перестал на неё смотреть. А когда впереди показался подъём, руки его на руле стали совсем белыми.
У обочины, за отбойником, стоял металлический крест, выкрашенный голубой краской. Каждый август бабушка подкрашивала его сама, хотя ей давно было тяжело. На табличке были два имени: Сергей и Татьяна. Пластиковый венок выцвел до розового.
Андрей съехал на обочину и заглушил мотор. Розы лежали на заднем сиденье.
— Давно знаешь? — спросил он, не поворачиваясь.
— Со вчерашнего вечера.
Он кивнул. Помолчал.
— Я только хотел на тебя посмотреть. Правда. В деле были ваши фамилии, адрес. Я восемь лет... Я приехал, нашёл тот магазин. Три дня ходил, покупал какую-то ерунду. Хотел подойти и сказать. А ты мне на второй день улыбнулась и спросила, почему я каждый день беру одну и ту же жвачку. — Он то ли засмеялся, то ли всхлипнул. — И я не смог. А потом ты сказала, что любишь, и я подумал... что если ты будешь со мной счастлива, то это как-то... Я не знаю, что я подумал.
— Ты был пьяный?
— Я выпил банку пива. На заправке под Шахтами. Одну. Отец потом сказал, что дело не в этом, что анализ показал ноль. Я не знаю, в этом было дело или нет. Я пошёл на обгон, а там подъём, и я не видел...
— Папа не засыпал?
Андрей наконец повернулся к ней. Лицо у него было мокрое.
— Нет. Он мне фарами мигал.
Анастасия вышла из машины. Перелезла через отбойник, подошла к кресту и поправила венок, который и так висел ровно. Восемь лет тётя Люда при каждой встрече на кладбище поджимала губы: «Серёжа твой мою Таню угробил». Восемь лет бабушка молча это сносила. Восемь лет сама Анастасия, засыпая в машине, боялась, что водитель тоже уснёт, как папа.
Андрей стоял по ту сторону отбойника и не решался подойти.
— Пойди и расскажи, — сказала она. — Следователю. Что это был ты.
Он долго молчал.
— Настя, это срок. Реальный. Два человека погибли. Отец говорил, срок давности десять лет. Осталось два года. И эксперт, и адвокат, и отец, они все... Маму с работы...
— Ты считал, — сказала Анастасия.
— Что?
— Сколько осталось. Ты считал.
Он опустил голову.
— Дай мне день. Пожалуйста. Один день.
— Хорошо.
Обратно ехали молча. У подъезда он хотел отдать ей розы, она не взяла.
Вечером Марине позвонил Леонид Аркадьевич. Анастасия была на кухне и слышала из комнаты только одну сторону разговора, но этого хватало.
— Да, Леонид Аркадьевич. Нет, я ничего не подавала. Нет. — Пауза. — Я понимаю, что тоже подписывала. Понимаю. — Длинная пауза. — Нет, возвращать мне нечего. Вы знаете, на что они ушли. — Ещё пауза. — Вот это вы ей сами и скажите. Если сможете.
Марина вышла на кухню и положила телефон на стол экраном вниз. Руки у неё дрожали.
— Пугает, — сказала она. — Говорит, если начнётся проверка, я пойду по ней не потерпевшей, а соучастницей. Он юрист не хуже меня и знает, что пугать нечем. А всё равно пугает. — Она села. — Он, кстати, спросил, как я себя чувствую. Андрей ему рассказал, что я в больнице лежала. Вежливый.
Утром Андрей пришёл сам, без звонка и без цветов. Анастасия открыла дверь и сразу всё поняла: по тому, как он стоял, по тому, что не вошёл.
— Я не могу, — сказал он. — Мама всю ночь проплакала. Отец говорит, что посадят не только меня, его тоже, и эксперта, и что маме клинику не простят. Настя... Давай просто уедем. Распишемся без гостей, без всего. Я всю жизнь буду... Я Марине помогу, бабушке вашей, памятник нормальный поставлю, всё, что скажешь. Всё.
Анастасия слушала и вдруг ясно услышала другой голос, которого никогда не слышала: адвокат в кабинете на Большой Садовой говорит двадцатиоднолетней Маше, что девочке надо есть.
— Ты сейчас говоришь как твой папа, — сказала она.
Андрей дёрнулся, как от пощёчины. Анастасия сняла с пальца кольцо, тоненькое, с маленьким бриллиантом, которое он надел ей в Москве на мосту под аплодисменты незнакомых людей, и протянула ему. Он не сразу взял.
— Я правда тебя люблю.
— Наверное, — сказала она. — Гостям сам позвонишь. И маме своей скажи, что платье я верну.
— Не надо ничего возвращать...
— Платье купила Маша. Это не твоё дело.
Она закрыла дверь и постояла, прислонившись к ней лбом, пока на лестнице не затихли шаги.
Днём пришла Ольга с пакетом мандаринов. Посмотрела на голый палец подруги, ничего не спросила и поставила чайник.
— Свадьбы не будет, — сказала Анастасия.
— Из-за Маринки?
— Нет. Не из-за неё.
Ольга кивнула и больше не спрашивала. Анастасия была ей за это так благодарна, что чуть не расплакалась. Перед уходом Ольга забрала чехол с платьем: сказала, что знает комиссионку на Будённовском, где возьмут без вопросов. Марина стояла в дверях комнаты и смотрела, как чехол уносят, но ничего не сказала.
Вечером сёстры сидели на кухне. За два дня это был первый спокойный разговор, если его можно было назвать спокойным.
— Без него ничего не будет, — сказала Марина. Говорила она как юрист, который объясняет клиенту плохие новости, и Анастасия видела, что так ей легче. — Я могу написать заявление в Следственный комитет. Проведут проверку, вызовут эксперта, если он ещё жив. Того следователя найдут, он скажет, что ничего не помнит. Деньги были наличными, расписок я не брала. Через месяц откажут в возбуждении. А в конторе узнают, что я восемь лет назад взяла деньги за ложную экспертизу.
— А ты хочешь его писать?
Марина подумала.
— Не знаю. Наверное, хочу. Чтобы хоть где-то было написано, что папа не засыпал.
— Потом, — сказала Анастасия. — Сначала скажешь бабушке.
Марина побледнела сильнее, чем в больнице.
— Ты останешься? — спросила она чуть погодя. — Здесь. Со мной.
Анастасия долго молчала.
— Мне больше некуда, — честно ответила она.
Бабушка Валентина Петровна жила на Сельмаше, в пятиэтажке без лифта, на четвёртом этаже. Ей было семьдесят девять, она ходила с палкой, но по лестнице поднималась сама, чтобы, как она говорила, «ноги не забыли». Открыла не сразу. Первым делом окинула внучек взглядом и сразу заметила и Настин палец без кольца, и Маринино лицо.
— Ну, проходите, раз пришли. Машка, ты у меня чемеричку не брала? Неделю колени не мажу, весь шкафчик перерыла.
— Брала, ба, — сказала Марина. — Сядь, пожалуйста.
— Что значит «сядь»? Я у себя дома.
Но села, на табуретку у кухонного стола, покрытого клеёнкой в подсолнухах. Анастасия поставила перед ней пузырёк. Бабушка посмотрела на него, на Марину и молча поджала губы.
Марина рассказывала долго. Про пузырёк сказала коротко и ничего не стала себе прощать. Про кабинет на Большой Садовой говорила медленно, с паузами. Бабушка ни разу её не перебила. Только когда Марина дошла до первой экспертизы, спросила:
— Ты её видела? Своими глазами?
— Видела.
— И что там было?
— Что «крузак» вышел на обгон на подъёме. Что папа был на своей полосе.
Бабушка кивнула. Помолчала. Потом взяла пузырёк, повертела в пальцах, прочитала собственную надпись «Колени» и поставила обратно.
— Сколько?
— Три миллиона.
— Дёшево ты Серёжу продала, — сказала бабушка, без злости, даже как-то задумчиво. — Я восемь лет к нему на могилу хожу и прошу прощения за Таню. Прощения за него у Тани прошу. А ты восемь лет молчала.
Марина сидела ровно, руки на коленях. Анастасия видела, как у неё дрожит подбородок, но слёз не было. Анастасия хотела что-нибудь сказать, заступиться, объяснить про опеку, про Таганрог, про то, как она сама тогда орала, но промолчала. Это был не её разговор.
Бабушка поднялась, опираясь на стол, взяла палку и пошла в коридор, где на тумбочке стоял старый кнопочный телефон. Долго листала потрёпанную записную книжку, водила пальцем по строчкам и шевелила губами. Нашла и стала набирать, сверяясь после каждой цифры.
— Люда? Это Валентина Петровна. Нет, никто не умер. — Она помолчала, слушая. — Случилось, да. Восемь лет назад случилось. Приезжай. Нет, по телефону не буду. Восемь лет ты мне в лицо говорила, что мой Серёжа твою Таню убил. Вот приедешь, и Маша тебе тоже в лицо всё расскажет.
