«Кто с вами это сделал?!» Врачи побледнели, когда вскрыли беременную женщину, которая жаловалась на боли, а когда поняли, для чего её муж с ней это проделывал, не смогли сдержаться.
Лена резко проснулась и села на кровати. Муж Игорь испуганно спросил, что случилось. Она ответила, что ей приснился кошмар. Игорь утешил её: такое бывает при беременности, главное — не брать в голову. Лена позволила себя обнять, но её всё ещё бил озноб. Она призналась, что этот сон повторяется уже не в первый раз, и ей страшно родить урода. Игорь напомнил, что она наблюдается у лучших врачей, все анализы в порядке, и предложил обратиться к психотерапевту. Лена всхлипнула и уткнулась в плечо мужа. Игорь заверил, что всё будет хорошо, и пообещал утром подвезти её в клинику.
Лена обожала мужа — большого, спортивного и невероятно нежного. Они встретились три года назад и сразу поняли: они созданы друг для друга. Однако отец Лены, Николай Петрович, относился к Игорю настороженно. Он называл его выскочкой, который из грязи в князи попал. Лена лишь смеялась: «Папа, ты вечно в своём репертуаре. Я счастлива». Отец желал дочери только добра и не мог сдержать тревоги.
Отец всегда был для Лены примером: из простого рабочего он вырос в руководителя крупных компаний, после смерти матери сам воспитал дочку, когда ей едва исполнилось десять.
За завтраком настроение улучшилось. Лена сама приготовила яичницу с фирменными булочками. Игорь, допивая кофе, сказал, что заедет за ней днём, и поцеловал в щёку. Лена чувствовала себя бесконечно счастливой. Впереди были домашние хлопоты и любимая работа: она учительница английского.
Но ближе к полудню Лену охватила необъяснимая тревога. Она пыталась успокоиться, уговаривая себя, что это всего лишь плановый осмотр. Она гладила живот, была уверена, что ждёт девочку с кудряшками — такую же, как сама в детстве. Однако перед кабинетом гинеколога её снова затрясло.
Врач успокоила: «Всё в порядке и с вами, и с малышом, Елена Николаевна». Лена выдохнула. Но доктор добавила, что через несколько дней нужно повторить основные анализы и сделать ещё один — генетический. Лена встревожилась: «А зачем генетический? Что-то не так?» Ей объяснили, что это стандартная процедура для всех рожениц.
Лена вышла из больницы в хорошем настроении, но дома тревога вернулась. В голове стучало: «Генетический анализ». А если найдут что-то плохое? Вечером Игорь принёс ей вкусный чай, рекомендованный врачами. Лена снова ощутила заботу мужа.
Ночью она спала крепко, без кошмаров, и утром легко сдала анализ. Погода испортилась: нависли чёрные тучи. Лена не заметила, что тучи сгущаются и над её головой.
На следующий день ей позвонили из больницы — раньше ей никогда не звонили домой по поводу результатов. Встревоженная Лена спросила, что случилось. Женский голос спокойно попросил приехать во второй половине дня — с ней хотел поговорить врач-генетик. Лена закричала: «Почему она хочет меня видеть? У меня всё нормально! Пусть скажет по телефону!» В трубке удивились: «Девушка, вы с ума сошли? Врач не будет обсуждать результаты по телефону. Приезжайте после двух». И бросили трубку.
У Лены подкосились ноги, она еле доползла до дивана. Если вызывают в больницу — ничего хорошего. Мысли бешено крутились. Было только десять утра, а нужно было прийти в два. Она не могла сидеть дома и три часа бродила по улице, боясь остановиться, чтобы страхи не одолели её.
Наконец она вошла в больницу. Кабинет генетика казался камерой пыток. Врач, сменив тон на добродушный, пригласила войти. Лена умоляла сказать правду. Врач предложила воды, но Лена отказалась и резко потребовала ответа. «Мы посмотрели результаты вашего генетического анализа, — начала врач. — У плода есть большие патологии».
Лена перебила: «Вы что? Какие патологии?»
Врач-генетик, полная женщина лет пятидесяти с очками на цепочке, сняла очки и положила их на стол. «Елена Николаевна, послушайте меня внимательно. Анализ показал высокий риск трисомии по двадцать первой хромосоме. Это синдром Дауна. Но это пока риск, а не диагноз. Такой анализ иногда ошибается». Лена смотрела на её губы и не понимала слов. Врач говорила медленно, как с ребёнком: чтобы знать точно, нужно сделать амниоцентез. Под контролем УЗИ тонкой иглой берут немного околоплодной жидкости и исследуют клетки малыша. Результат будет через две-три недели. «Вы на семнадцатой неделе. Время есть, но тянуть не надо».
«А если подтвердится?» — спросила Лена чужим голосом. Врач ответила, что тогда будут решать они с мужем. По медицинским показаниям беременность можно прервать и на позднем сроке, а можно сохранить, и таких семей много. «Решать только вам. Никто вас заставлять не будет». Потом она спросила, были ли в семье похожие случаи: у Лены, у мужа, у их родителей, братьев, сестёр. Лена покачала головой. У неё никого, мама умерла от сердца. Игорь единственный сын, отец у него давно умер, мама живёт в Череповце. Врач кивнула и выписала два направления на кариотип, анализ хромосом для обоих родителей. «На всякий случай. Иногда такое передаётся».
Лена вышла на крыльцо и только там заплакала. Она набрала Игоря, и он приехал через двадцать минут, хотя обещал быть только к пяти. Сел рядом на лавочку, обнял, и она, захлёбываясь, всё ему рассказала. Игорь долго молчал, гладил её по спине. Потом спросил: «Это точно?» Лена ответила, что нет, нужна пункция. «Ну вот, — сказал он. — Значит, ничего ещё не известно». Но голос у него был какой-то ровный, будто он говорил о погоде.
В машине он вёл молча, обеими руками держа руль, хотя обычно водил одной. У подъезда заглушил мотор и сказал, не поворачиваясь: «Лен, если подтвердится, ты не обязана. Слышишь? Никто тебя не осудит. Мы молодые, у нас ещё будут дети». Лена отодвинулась: «Ты что, уже всё решил?» — «Я ничего не решил. Я за тебя боюсь». — «А за неё?» Игорь не ответил. Она сунула ему в руку направление на кариотип. Он посмотрел на бумажку, сложил её вчетверо и убрал в карман куртки. «Сдам, конечно».
Вечером он, как всегда, заварил чай в её любимой синей чашке. Лена сказала, что не хочет, её мутит. Игорь сел на край кровати: «Выпей хоть половину. Ты же сама видишь, как с ним спишь». Она выпила и действительно уснула почти сразу, тяжело, без снов. Утром проснулась разбитая, во рту было горько. Она решила, что это от слёз.
Отцу она позвонила только на следующий день: не могла решиться. Николай Петрович приехал через час, с пакетом апельсинов, которые она любила в детстве, и сразу стал действовать, как привык на работе. Он уже нашёл лучшего генетика в городе, уже договорился о пункции в частной клинике на пятницу, уже знал, что этот анализ даёт ложные результаты, особенно если... Он сыпал словами, а Лена смотрела, как он чистит апельсин и никак не может подцепить кожуру ногтем. Пальцы у него дрожали.
«А Игорь что?» — спросил он наконец. Лена сказала, что Игорь переживает и что он хороший. Отец помолчал, разламывая апельсин на дольки. «Он тебе про семью свою много рассказывал?» — «Пап, ну что за вопрос. Мама в Череповце, отец умер. Мы на свадьбе с Валентиной Ивановной виделись, ты же сам с ней сидел». — «Сидел, — согласился отец. — Да так, ничего. Ешь апельсин».
Лена была слишком измучена, чтобы задуматься, почему отец отвёл глаза.
Николай Петрович дождался Игоря во дворе. Тот вышел из машины с пакетами из аптеки и спортивной сумкой через плечо и, увидев тестя, остановился. «Поговорим», — сказал Николай Петрович. Они отошли к детской площадке, где в это время никого не было.
«Я про Павла знаю», — сказал Николай Петрович без предисловий. Игорь поставил пакеты на лавку. «Проверяли меня, значит». — «Проверял. Перед свадьбой. У меня дочь одна, имею право. Мать в Череповце, отец пил и ушёл, когда младшему было два года. Младший больной был, умер в одиннадцать лет. Сердце. Так?» Игорь усмехнулся, но усмешка вышла кривая: «Три года вы молчали, а теперь пришли». — «Молчал, потому что думал: это твоё дело. Захочешь, сам ей скажешь. Ты не сказал. А теперь это уже не только твоё дело». — «Это ничего не изменит. Там другое». — «Это пусть врачи решают, другое или нет. Скажи ей сам, до пятницы. Не скажешь ты, скажу я».
Игорь поднял пакеты. «Вы не понимаете, — сказал он тихо. — Вы его не видели. Вы не видели, как мать... Вы ничего не видели». И ушёл в подъезд, не попрощавшись. Николай Петрович ещё долго сидел на лавке. Он вспомнил, как Лена смеялась: «Папа, ты вечно в своём репертуаре», и подумал, что надо было сказать ей ещё тогда, пусть бы смеялась.
Игорь ничего не сказал. В пятницу он отпросился с работы, повёз Лену на пункцию, держал её за руку, пока длинная игла входила в живот, и шутил с медсестрой, чтобы Лена не смотрела на экран. Отцу Лены он позвонил сам, из коридора. Что он сказал, Лена не слышала, но после этого звонка отец приезжать перестал и только писал ей сообщения: «Как ты, дочка?» Лена отвечала: «Нормально». Она решила, что папа опять обижается на Игоря, и сил выяснять у неё не было.
Потянулись две недели ожидания. Лена вышла на работу: дома она сходила с ума. Шестиклассники проходили Present Perfect, она писала на доске I have never been to London и ловила себя на том, что смотрит на детские лица и думает о своём. Один мальчик, Тимур, всё время ронял пенал, и раньше её это раздражало, а теперь она сама его поднимала и клала ему на парту.
По вечерам Лена читала форумы. Сначала было страшно: операции на сердце, слабые мышцы, речь, которая может так и не появиться. Потом она нашла блог женщины из Казани, у которой дочке с синдромом Дауна было уже шесть лет. Девочка танцевала в ярком платье, путала слова и хохотала, запрокидывая голову. Лена смотрела это видео раз двадцать.
«Игорь, — сказала она однажды ночью. — Я посмотрела... Они ведь улыбаются. Они живут. Может, я смогу». Он лежал на спине и смотрел в потолок. «Ты не знаешь, о чём говоришь». — «А ты знаешь?» Он повернулся к ней, и в темноте она не видела его лица. «Я знаю, что ты две недели назад кричала во сне. Ты сама мне сказала: боюсь родить урода. Ты сама это сказала, Лена». Она заплакала, а он обнял её и стал целовать в макушку. «Прости. Прости меня. Я не то хотел. Давай спать».
Он встал, ушёл на кухню, и Лена слышала, как щёлкнул чайник.
Чай в тот вечер был горше обычного. Игорь сказал, что купил новую пачку, другая фирма. Лена хотела отставить чашку, но он сидел рядом и смотрел так ласково и устало, что ей стало его жалко. Она выпила до дна.
Следующие дни её подташнивало по утрам, но в семнадцать недель тошнота уже прошла, и она удивилась, что вернулась. Глаза как будто пожелтели, но в ванной был тусклый свет. Гинеколог на повторном приёме посмотрела анализы и нахмурилась: печёночные пробы повышены. «Вы что-нибудь принимаете? Травы, БАДы?» — «Только витамины, которые вы назначили», — ответила Лена. Про чай она даже не вспомнила: чай — это же не лекарство. Врач велела пересдать через неделю и не нервничать.
Однажды вечером Лена хотела спросить Игоря про имена. Она давно решила, что если будет девочка, то назовёт её Верой, в честь мамы. Игорь сказал: «Потом, Лен. Рано ещё». Она обиделась, а он принёс чай.
Через одиннадцать дней после пункции, в три часа ночи, Лена проснулась от боли. Боль была такая, будто живот стянули железным обручем и затягивают всё сильнее. Она хотела позвать Игоря и не смогла, только схватила его за руку. Он вскочил, включил свет, и Лена увидела, что простыня под ней в крови.
Игорь звонил в скорую, и голос у него был чужой, высокий, мальчишеский. Он завернул её в одеяло и сам снёс по лестнице вниз, не дожидаясь носилок. В машине скорой он держал её голову на коленях и всё повторял: «Потерпи, Ленка, потерпи, я тут». А потом достал телефон и в четвёртом часу ночи набрал номер тестя: «Николай Петрович, мы в шестой городской. Приезжайте».
В приёмном отделении УЗИ показало отслойку плаценты. Сердцебиения у плода не было. Анализ крови пришёл такой, что дежурный врач, молодой парень, переспросил лаборантку по телефону, не перепутали ли пробирки. Кровь почти не сворачивалась, печень была как у тяжёлого больного. Лену повезли в операционную.
Оперировала Тамара Георгиевна, заведующая, которую вызвали из дома. Тридцать лет в акушерстве. Когда она вскрыла брюшную полость, то несколько секунд молчала. Матка была тёмно-синяя, почти фиолетовая, вся пропитанная кровью, будто её избили изнутри. Такое бывает при тяжёлой отслойке, Тамара Георгиевна видела это и раньше, но никогда у здоровой молодой женщины на девятнадцатой неделе без всякой причины. «Кто с ней это сделал?» — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. Ассистентка подняла глаза. Анестезиолог, не отрываясь от монитора, бросил: «Печень, Тамара Георгиевна. Это токсическое. Она чем-то отравлена».
Матку удалось сохранить. Ребёнка — нет.
В пятом часу утра Тамара Георгиевна вышла в коридор, не сняв шапочку. На лавке сидел огромный мужчина в спортивных штанах и куртке на голое тело, рядом стоял седой, бледный, в расстёгнутом пальто. «Кто муж?» Игорь поднялся. «Жива. Состояние тяжёлое. Ребёнка мы потеряли. Это была девочка». Николай Петрович сел на лавку, будто у него вынули позвоночник. А Тамара Георгиевна подошла к Игорю совсем близко: «Что она пила? Мне нужно знать прямо сейчас, от этого зависит, как её лечить. Это не просто отслойка. Что она пила?»
Игорь сначала ничего не мог сказать, только открывал рот. Потом выговорил: «Пижму. И там ещё травы. И пустырник, чтобы спала». Он стал называть травы, путаясь, и сказал, что у него в машине, в спортивной сумке, остался бумажный пакет. Николай Петрович поднял голову.
«Где вы это взяли?» — «У бабки на рынке. В Череповце. Она сказала, на раннем сроке само выходит, тихо, как выкидыш. Не вышло. Тогда я больше стал класть». — «Зачем?» Тамара Георгиевна спросила это почти шёпотом. Игорь смотрел мимо неё на дверь операционной. «Чтобы само. Чтобы ей не пришлось решать. Она бы не смогла, она бы себя потом всю жизнь... И чтобы она не узнала, что это от меня. У меня брат такой был. Я его кормил с ложки, пока мать на двух работах. Я не хотел, чтобы у неё как у матери. Я её берёг».
Медсестра, которая принесла бумаги на подпись, уронила папку. Молоденькая ассистентка, вышедшая следом за заведующей, отвернулась к стене и заплакала. А Тамара Георгиевна, тридцать лет в профессии, повидавшая всякое, размахнулась и ударила Игоря по лицу. Он даже не шелохнулся. «Ты её берёг, — сказала она. — Ты её чуть не убил, сволочь. Ты знаешь, сколько в ней было крови? Ты её литрами поил». Потом она повернулась к медсестре и уже обычным, сухим голосом сказала: «Вызывайте полицию. И пусть сумку из машины принесут, нужен состав для токсикологов».
Николай Петрович всё это время сидел на лавке. Он не встал, не схватил зятя за грудки, не закричал. Он только сказал, глядя в пол: «Я же тебе неделю дал». И Игорь вдруг сел рядом с ним, большой, как медведь, закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Так они и сидели рядом, пока не приехал наряд.
Лена очнулась в реанимации на третий день. Первое, что она увидела, — отца. Он спал сидя, в бахилах и одноразовом халате, который был ему мал. Она шевельнула рукой, и он сразу открыл глаза.
«Папа. Где она?» Николай Петрович взял её руку. Он не умел врать дочери и никогда не пытался. «Её больше нет, Леночка. Не спасли. Это была девочка». Лена закрыла глаза. Она долго лежала молча, и по вискам у неё текли слёзы в подушку. Потом спросила: «Где Игорь?»
Отец молчал так долго, что она поняла: случилось ещё что-то. «Он живой?» — «Живой». — «Тогда где?» И Николай Петрович рассказал. Про травы, про бабку на рынке, про пакет в спортивной сумке. Про брата Павлика, умершего в одиннадцать лет. Про то, что Игоря задержали в больнице в ту же ночь и что суд арестовал его на два месяца.
«Нет, — сказала Лена. — Ты всегда его ненавидел. Нет». Отец не стал спорить. Он сидел и держал её руку, пока она повторяла «нет». А Лена вспоминала синюю чашку. Горечь во рту по утрам. «Выпей хоть половину». Тяжёлый сон без снов. «Потом, Лен. Рано ещё». И тот звонок отцу из коридора клиники, после которого папа перестал приезжать.
«Что он тебе тогда сказал? По телефону, в пятницу?» — «Что сам тебе всё расскажет, когда придут результаты. Попросил не лезть, пока ты на нервах. Сказал, что тебе нельзя волноваться». Николай Петрович отвернулся. «И я поверил. Я подумал, что он прав».
Лена посмотрела на отца. «Ты знал про брата. Три года знал». — «Знал». — «Почему ты мне не сказал?» Отец криво улыбнулся: «А ты бы что ответила? Папа, ты вечно в своём репертуаре». Лена хотела возразить и не смогла, потому что так бы и было. Она отняла руку и отвернулась к стене. Отец посидел ещё немного и вышел. Через окно в двери она видела, что он не ушёл, а сел на стул в коридоре.
На пятый день её перевели в обычную палату. Пришёл следователь, немолодой, с усталым лицом и папкой. Он объяснил, что муж дал признательные показания, что экспертиза подтвердила отравление, что прерывание беременности по закону считается тяжким вредом здоровью и дело возбуждено. От неё нужны показания: что пила, кто давал, что говорил. Лена рассказала всё. Голос не дрожал, она сама удивилась. Про чай «рекомендованный врачами». Про новую пачку, которая была горше. Про «ты сама сказала: боюсь родить урода».
В конце следователь спросил, хочет ли она что-нибудь добавить. Лена помолчала. «Он сам вызвал скорую. Сам меня нёс. И врачу сам сказал, что было в чае. Это ведь тоже запишут?» — «Запишут», — сказал следователь. Она не знала, зачем это сказала. Просто это тоже было правдой.
Тамара Георгиевна зашла к ней в тот же день, присела на край кровати, посмотрела карту. Сказала, что матку сохранили, что детей иметь Лена сможет, что печень восстановится, только нужно время и диета. Лена спросила: «Это вы его ударили? Медсёстры говорят». Заведующая поморщилась: «Я. Не надо было. Ничего не надо было, ни мне, ни ему». И ушла. Лена потом слышала, как она в коридоре отчитывает кого-то за грязную каталку.
Валентина Ивановна приехала из Череповца через неделю. Лена помнила её по свадьбе: маленькая, тихая, в синем костюме, весь вечер просидела в углу и рано ушла. Сейчас она была в старом пуховике, с сумкой на колёсиках, и от неё пахло поездом. Она остановилась у порога палаты и долго не решалась войти.
«Леночка, — сказала она наконец. — Я не знаю, что сказать. Я его так не учила. Я его вообще ничему не учила, некогда было».
Лена молча кивнула на стул. Валентина Ивановна села, порылась в сумке и достала фотографию, старую, с загнутым уголком. Мальчик лет восьми, с круглым лицом и раскосыми глазами, сидел на коленях у подростка и смеялся во весь рот. Подросток был худой, нескладный, но Лена сразу узнала руки: большие, с широкими запястьями. Руки, которые несли её по лестнице.
«Павлик, — сказала Валентина Ивановна. — Он смешливый был. Игорька больше всех любил, больше меня. Игорёк его и кормил, и мыл, и в поликлинику таскал на руках, когда коляска сломалась. Отец-то ушёл, как Павлика из роддома принесли. Сказал: урода я растить не буду, это не мой. Игорьку тогда девять было, он всё слышал». Она погладила фотографию. «А когда Павлик умер, Игорёк на поминках сказал мне: у меня таких детей никогда не будет. Я думала, это он с горя. Пятнадцать лет ему было».
Лена смотрела на фотографию и думала о слове «урод». Она сказала его в ту ночь, всхлипывая мужу в плечо, и тут же забыла. А он не забыл.
«Он нам с вами, когда женился, велел про Павлика молчать, — продолжала Валентина Ивановна. — Сказал: мам, там отец у неё важный, не надо. Я и молчала. Мне не трудно, я про Павлика ни с кем не говорю». Она помолчала. «Леночка. Его в СИЗО держат. Адвокат говорит, лет до восьми могут дать. Может, вы бы сказали, что знали? Что сами хотели, а он только помог? Он же не со зла. Он со страху. Он у меня с девяти лет боится».
Лена долго не отвечала. Она не злилась на эту женщину. Валентина Ивановна просила за сына, как просила бы любая мать, и, наверное, всю жизнь вот так кого-нибудь просила: врачей, соседей, начальство.
«Я уже дала показания, Валентина Ивановна. Всё как было. И что он скорую вызвал, тоже сказала». — «А заявление забрать нельзя?» — «Это не по заявлению. Следователь сказал, тут забирать нечего». Валентина Ивановна кивнула, как будто ждала этого. Она убрала фотографию в сумку, потом передумала, достала снова и положила на тумбочку. «Пусть у вас будет. У меня другие есть».
Перед уходом она вынула из сумки сложенный листок. «Он вам написал. Через адвоката передал. Вы можете не читать».
Лена прочла, когда она ушла. Почерк у Игоря был крупный, старательный, как у школьника. Он писал, что любит её. Что хотел уберечь её от того, что видел сам. Что она бы не выдержала, она такая нежная, а он знает, как это бывает: мать в тридцать лет седая, денег нет, все соседи жалеют, а за спиной шепчутся. Что он не думал, что будет так, бабка сказала — тихо выйдет, как месячные. Что она сама боялась, сама говорила ему про урода, он только сделал так, чтобы ей не пришлось бояться. Что он ни о чём не жалеет, кроме того, что ей было больно. И в конце, отдельной строкой: «Я не знал, что можно было по-другому».
Лена перечитала письмо дважды. Последняя строчка, наверное, была честной. Остальное было про него самого. Она сложила листок и убрала в ящик тумбочки, под фотографию.
Её выписали через две недели. Отец забрал её из больницы и предложил пожить у него, хоть немного. Лена отказалась. Он не стал спорить, только помолчал в машине и сказал: «Я тогда продукты привезу. Можно?» — «Можно, пап». Это было первое «пап» с того дня в реанимации.
Квартира встретила её тишиной. В раковине так и стояла синяя чашка, на дне засохли бурые разводы. Пакета с травами не было, его изъяли вместе с содержимым спортивной сумки. Лена вымыла чашку, вытерла, подержала в руках и выбросила в мусорное ведро. Потом пошла в спальню. Полиция при обыске сдёрнула постельное бельё, на голом матрасе осталось бледное застиранное пятно. Лена легла спать на диване.
Через три дня из клиники позвонили: пришли результаты амниоцентеза, врач-генетик просит приехать. Лена спросила: «А по телефону нельзя?» И сама усмехнулась, вспомнив, как кричала в трубку месяц назад. «Девушка, врач по телефону результаты не обсуждает», — ответили ей тем же голосом. Она поехала.
Генетик была та же, с очками на цепочке. Она знала, что случилось: в карте всё было написано. Говорила сухо и осторожно. Диагноз подтвердился, трисомия по двадцать первой хромосоме. Но не обычная, а транслокационная: лишняя хромосома прикрепилась к другой. Такое часто передаётся от одного из родителей, который сам здоров, но носит перестроенную хромосому. Кариотип Лены, который сделали в больнице, нормальный. «Значит, скорее всего, от отца. Ему бы хорошо обследоваться. Если он носитель, риск у его будущих детей высокий. Если ваш кариотип в норме, у вас самой риск обычный, как у всех».
Лена слушала и кивала. Значит, Игорь не ошибся. Он пятнадцать лет боялся этого и угадал. И всё равно ничего не знал: ни что бы она решила, ни что бы решил он сам, если бы не струсил и сказал ей правду, когда пришёл первый результат. Она этого тоже не знала. Можно было смотреть видео с девочкой, которая танцует в ярком платье, и думать «я смогу», а можно было подписать согласие на прерывание и плакать потом всю жизнь. Её решения теперь не существовало. Никто ей его не дал.
«Это была девочка? — спросила Лена. — В больнице сказали, но я тогда плохо соображала». — «Девочка», — подтвердила генетик. Лена кивнула. Она хотела спросить что-то ещё, глупое, про кудряшки, но не спросила. Она попросила копию заключения, и ей распечатали.
Вечером приехала Валентина Ивановна: следователь разрешил передать Игорю тёплые вещи, и надо было их собрать. Лена заранее сложила в пакет его свитера, носки, спортивные штаны, бритву, которую в СИЗО всё равно не пропустят. Валентина Ивановна топталась в прихожей и не снимала пуховик, будто стеснялась проходить в квартиру.
Лена отдала ей пакет, потом подумала и достала из сумки копию заключения и направление на кариотип, которое лежало у Игоря в кармане куртки, сложенное вчетверо. Свекровь растерянно взяла бумаги.
«Это результат. Он был прав, это от него. Передайте ему. И пусть сдаст анализ, когда сможет. Это не для меня, — сказала Лена. — Пусть хоть следующей жене скажет до того, как начнёт заваривать чай».
Валентина Ивановна вздрогнула, как от пощёчины, но бумаги не вернула. Аккуратно убрала в сумку, между вязаных носков. Потом подняла глаза: «Что ему ещё передать? Он ведь спросит».
Лена подумала. Она могла бы сказать, что не простит, или что простит, или что подаст на развод, и это всё было бы правдой наполовину. Она пока ничего про это не знала.
«Передайте, что её звали бы Вера», — сказала она и открыла свекрови дверь.
