Первый контейнер я отправила сама.
У нас был большой казан голубцов, дети в последний момент не приехали, а Витя как раз собирался к Анатолию. Вот я и сказала: возьми, пусть человек поест домашнего.
Если бы я тогда знала, во что обойдётся эта моя широкая душа, положила бы голубцы в морозилку.
Анатолий остался один четыре месяца назад. Не потому, что с Ириной случилось что-то плохое. Она просто собрала вещи, сняла небольшую квартиру и ушла. После тридцати лет брака. Витя до сих пор говорил об этом так, будто у неё внезапно испортился характер.
— Нормально же жили. Квартира есть, машина есть. Не пил он особо, руками не махал. Что ещё надо?
Я не знала, что ещё ей надо. Мы с Ириной приятельствовали, встречались на общих праздниках, пару раз ездили вместе за город, но близкими подругами не были. Мне она казалась спокойной женщиной. Даже слишком спокойной. Пока мужчины обсуждали свои дела, она могла весь вечер молча убирать со стола.
Когда она ушла, я подумала: наверное, есть причина, о которой мы не знаем.
Витя подумал: надо выручать Толика.
После голубцов Анатолий позвонил мне лично.
— Людочка, спасибо. Как у людей поел. А то у меня всё пельмени да бутерброды.
Мне было приятно. Нечего из себя святую строить: когда хвалят твою стряпню, это приятно. Особенно если дома муж обычно замечает только, что хлеб заканчивается.
Через несколько дней Витя, заглянув в кастрюлю, спросил:
— А тут хватит Толику отлить?
Хватило.
Потом он купил большой набор пластиковых контейнеров. Поставил на кухонный стол и сказал:
— Вот, чтобы тебе удобнее.
Мне бы уже тогда уточнить, что именно теперь должно стать удобнее. Но я обрадовалась новым крышкам, которые не надо подбирать по всей кухне.
Первые недели всё выглядело вполне невинно. Я готовила суп, Витя отвозил часть Анатолию. Жарила котлеты, откладывала несколько. Пекла запеканку, муж отрезал кусок ещё до того, как мы садились ужинать.
А потом начались пожелания.
— Люд, Толик капусту не очень. У него от неё живот.
— Он голубцы прекрасно ел.
— Ну, то голубцы. А суп ему лучше куриный.
Я пришла с работы, сняла мокрые ботинки, поставила сумку и услышала, какой суп лучше Толику. На работе у нас целый день меняли программу учёта, я даже пообедать нормально не успела. В раковине лежала чашка из-под Витиного кофе, на плите стояла вчерашняя гречка.
— У нас сегодня щи, — сказала я.
— Тогда ему не наливай. Может, котлет сделаешь?
Я повернулась к мужу.
— Сейчас?
— Ну не сейчас прямо. Вечером.
Было половина седьмого.
Витя уже не работал. Утром ходил в гараж, потом по магазинам, мог встретиться с товарищами. Хозяйственные дела делал, от этого я его отговаривать не собираюсь. Кран подтекал — починил. Дверцу шкафа перекосило — поправил. Когда у меня сломался фен, разобрал, продул и ещё полгода всем рассказывал, что новый покупать не пришлось.
Только приготовление еды почему-то не считалось делом, которое занимает время. Оно у него происходило само. Как свет в подъезде: подошёл, а он загорелся.
В тот вечер я котлеты не сделала. Анатолий остался без передачи, и Витя ходил по квартире немного обиженный.
— Жалко мужика, — сказал он перед сном.
— Мне тоже.
— Ему одному совсем тяжело.
— Он может заказать еду.
— Всю жизнь домашним питался, а теперь из коробок?
Я посмотрела на стопку новых контейнеров на кухне. Но спорить уже не было сил.
Настоящая ссора случилась в выходной. Я собиралась разобрать шкаф. Не подвиг совершить, а просто убрать летние вещи, достать тёплые кофты, пришить пуговицу к пальто. Витя вошёл в комнату и сообщил:
— Я Толику сказал, что ты сегодня пирожков нажаришь.
У меня в руках была стопка полотенец.
— Зачем ты ему это сказал?
— Ты же собиралась что-то печь.
— Я собиралась яблоки в духовку поставить.
— Ну можно и пирожки. Я за тестом схожу.
— Витя, я не буду.
Он помолчал. Потом спросил с искренним недоумением:
— А что такого трудного? Тесто готовое. Начинка любая.
Я положила полотенца в шкаф.
— Ничего трудного. Сделай.
Муж даже усмехнулся:
— Ты прекрасно поняла, что я имею в виду.
И вот от этой фразы меня разобрало. От того, как уверенно он ждал, что я сейчас перестану вредничать и вернусь к нормальному порядку вещей.
— Я поняла, — сказала я. — Ты решил помочь другу. Пообещал ему обеды, пирожки и домашнюю еду. А готовить всё это почему-то должна я.
— Ты и так готовишь.
— На нас двоих. С учётом того, что я люблю и на что у меня есть силы. А теперь я должна помнить, что твой друг не ест капусту, не любит разогретую рыбу и хочет свежих пирожков.
— Господи, из-за нескольких тарелок…
Витя ушёл. Вернулся с хлебом, молоком и колбасой. Демонстративно сделал два больших бутерброда и позвонил Анатолию.
Я слышала из комнаты:
— Сегодня не получится. У Люды настроение.
Не у Вити совесть заговорила. Не Витя пообещал лишнего. У Люды настроение.
Через два дня я сама заехала к Анатолию. Витя должен был привезти от него посуду, но забыл. Мне нужна была стеклянная форма, которую муж тоже ухитрился унести.
Анатолий открыл дверь в домашних брюках. Был небрит, но выглядел вполне крепким человеком. За его спиной работал телевизор, на сушилке висели джинсы. Никакого бедствия, требующего срочной спасательной операции, я не обнаружила.
— Людочка, заходи. Я бы чаю предложил, но у меня чашки…
Он показал на мойку. Там стояли чашки. Много чашек. И мои контейнеры.
— Ты их просто сполосни, — сказала я. — Я форму заберу.
— Сейчас.
Он достал из холодильника стеклянную форму. На дне лежала почти целая порция картофельной запеканки, которую я передавала несколько дней назад.
— Не понравилась? — спросила я.
— Да я как-то не успел. Потом уже сухая стала.
— А суп ел?
— Ел. Суп нормальный. Только Ира раньше лапшу отдельно отваривала, она так не разбухала. Ты ей позвони, она скажет.
Он произнёс это доброжелательно. Даже помочь хотел.
Я стояла посреди его кухни и вдруг увидела, что здесь почти ничего не изменилось. Та же клеёнка, те же баночки возле плиты. На стене висел календарь с Иркиными пометками. Ушла хозяйка, а требования к хозяйству остались.
— Анатолий, ты сам когда-нибудь суп варил?
— Да зачем? Ира всегда…
Он осёкся.
— Ну вот теперь Иры нет, — сказала я.
— Ты думаешь, я не понимаю?
В голосе у него появилась обида, и мне стало неловко. Всё-таки человек переживает. Уход жены после стольких лет — не пустяк. Я забрала посуду и по дороге домой долго ругала себя за резкость.
А вечером позвонила Ирине.
Не буду врать, будто я сразу набрала её номер с правильными намерениями. В глубине души мне хотелось спросить, неужели ей совсем не жалко мужа. Я уже несколько недель наблюдала последствия её ухода и почему-то начала сердиться на неё.
Ирина пригласила меня зайти. Жила она недалеко от моей работы.
В её съёмной квартире был старенький кухонный гарнитур, стол на двоих и очень неудобный диван. Она показала, как каждое утро складывает его, чтобы можно было пройти к окну.
— Не тесно? — спросила я.
— Тесно. Зато я вчера легла в девять.
— А раньше кто мешал?
Ирина посмотрела на меня. Не зло. Просто внимательно.
— Люд, ты правда не понимаешь или спрашиваешь, чтобы я рассказала?
Я замолчала.
Она достала из холодильника небольшой салат, нарезала хлеб. На плите ничего не стояло.
— Я раньше после работы шла за продуктами. Потом готовила. Потом слушала, почему сегодня не то, чего он хотел. Потом мыла посуду. А если говорила, что устала, Толик предлагал не мыть. До утра.
— Можно было заставить помогать.
— Я заставляла. Просила. Ругалась. Он помогал, когда уже доводил меня до слёз. Потом ходил довольный собой, а мне хотелось не помощи и не благодарить его за мусор. Мне хотелось спокойно жить.
Я рассказала про контейнеры.
Ирина прикрыла глаза ладонью.
— Так это ты его теперь кормишь.
— Витя попросил. По-дружески.
— Он мне недавно сказал, что один прекрасно справляется.
Мы сидели молча. Потом Ирина начала смеяться. Тихо, устало. Я тоже засмеялась, хотя ничего особенно весёлого не было.
— Ты не думай, что я из-за кастрюль ушла, — сказала она. — Кастрюли просто каждый день попадались под руку. Когда ему надо было куда-то ехать, я помогала собраться. Когда мне хотелось куда-то пойти, выяснялось, что дома есть дела. Он не плохой человек. Только я рядом с ним всё время была занята.
Она не просила меня передать Анатолию ничего обидного. Не радовалась, что у него грязная посуда. Спросила, не перестал ли он гулять по вечерам, потому что раньше они выходили вместе. И от этого мне стало ещё грустнее. Она не разлюбила его одним решительным движением. Ей просто пришлось уйти, чтобы хоть что-то изменилось в её собственной жизни.
Дома я рассказала Вите о разговоре.
Он сначала рассердился:
— Вы теперь против него объединяться будете?
— Нет. Я больше не буду готовить ему отдельно. Иногда передать что-нибудь могу, когда сама захочу. Но обещать от моего имени ты больше не станешь.
— И что мне ему сказать?
— Что ты не спросил жену, прежде чем распоряжаться её вечерами.
Несколько дней Витя был со мной суховат. Потом объявил, что в субботу они с Толиком приготовят суп сами.
Я сказала: хорошо.
Он ждал, что я уточню, какой, достану мясо, напишу список. Я не уточнила. В субботу они ушли в магазин, вернулись с двумя большими пакетами и почти час выясняли, какая у нас кастрюля самая большая.
Я сидела в комнате с книгой. Иногда отрывалась и прислушивалась. Очень хотелось войти и объяснить, что картошки много, а мясо надо было достать из пакета раньше. Но это был их суп. Даже если он выйдет не таким, как у Иры.
Потом Витя заглянул в комнату.
— Люд, лавровый лист где?
Я сказала, где.
— А сколько…
Он остановился.
— Ладно. Разберёмся.
Суп они варили до трёх часов. На кухне после них было так, будто там принимали продукты для столовой. Я уже напряглась, но Витя собрал очистки, вытер плиту и поставил Анатолия мыть ножи.
Есть можно было. Вполне. Правда, супа получилось столько, что оба потом ели его несколько дней и потеряли интерес к домашней лапше, отваренной отдельно.
Я не собираюсь рассказывать, будто после одной кастрюли муж всё осознал. Он и сейчас может спросить, почему я не приготовила ужин, если была дома. Но теперь я могу ответить: потому что не хотела, и наш разговор не обязательно превращается в ссору.
Анатолий тоже не стал примерным хозяином. Несколько раз звонил Ирине с бытовыми вопросами. Она на некоторые отвечала, на некоторые говорила: «Толя, посмотри сам». Потом они встретились в кафе. Витя очень надеялся, что она вернётся.
Ирина не вернулась.
Однажды мы с ней пошли гулять после работы. На дорожках было мокро, возле скамеек лежали прилипшие листья, мы купили по бумажному стаканчику кофе и долго ходили, пока не начали мёрзнуть пальцы.
Дома уже горел свет. Витя стоял на кухне и резал хлеб.
— Мы с Толиком в субботу на рынок поедем, — сказал он. — Он рыбу запечь хочет. Ты будешь?
— Посмотрю.
— Хорошо. Только заранее скажи, чтобы лишнего не покупать.
Я сняла пальто и прошла в комнату. Через минуту он спросил, хочу ли я сейчас есть.
— Что есть?
— Яичница могу сделать. Или сосиски.
— Яичницу, — сказала я. — Только желток не разбивай.
Он что-то проворчал, потому что желток уже разбил. Я услышала, как достаёт второе яйцо, и не пошла его спасать.
