Я не была влюблена в Андрея, но выбрала стабильность и спокойную жизнь. Мы сыграли роскошную свадьбу, сделали ремонт в его квартире, а позже я начала работать вместе с мужем. Внешне наша семейная жизнь казалась счастливой.
Однако со временем между нами появилась пропасть. Андрей часто задерживался на корпоративах и возвращался домой выпившим, после чего засыпал на диване. Я всё чаще чувствовала себя одинокой и понимала, что живу с мужем скорее по привычке, чем по любви.
Всё изменилось, когда к нам приехал двоюродный брат Андрея Сергей. Я тщательно подготовилась к его приезду, но не ожидала, что первая же встреча произведёт на меня такое сильное впечатление.
Сергей оказался привлекательным, харизматичным и обладал удивительно глубоким взглядом. Стоило ему посмотреть на меня, как я почувствовала необъяснимое влечение.
Это чувство испугало меня, ведь впервые за четыре года брака моё сердце забилось совсем иначе..
В тот же вечер, когда Сергей ушёл в гостевую, Андрей задержал меня на кухне. Он был трезвый, что случалось не так часто, и говорил тихо, чтобы не слышали через стену.
— Завтра он попросится посмотреть производство. Свози, покажи цех. Но за компьютер его не пускай. И смету по «Смородине» не открывай.
Я выключила воду и вытерла руки о полотенце.
— Он твой брат.
— Я его двадцать лет знаю. — Андрей помолчал, поковырял ногтем наклейку на банке с кофе. — Поэтому и говорю.
Мне стало обидно так, как бывает обидно из-за ерунды, когда за ней стоит много другого. Мы неделями не разговаривали ни о чём, кроме отгрузок и того, кто заберёт машину с мойки. Он не спрашивал, как я себя чувствую, не замечал, что я подстриглась. А теперь его волновало, какой файл я открою на своём же рабочем ноутбуке.
— Хорошо, — сказала я. — Не открою.
Утром я отвезла Сергея в цех. Мы арендовали половину корпуса на территории бывшего завода железобетонных изделий, там пахло опилками и разогретой краской, и станок с ЧПУ, единственный наш станок, стоял под самодельным навесом от протечки в крыше. Рустам, начальник цеха, работал у Андрея восьмой год и разговаривал с Сергеем как с проверяющим — коротко, вытирая руки о штаны.
Сергей ходил, трогал кромку, спрашивал, сколько выходит один стеллаж в себестоимости, за сколько мы его отдаём, сколько дней на партию в четырнадцать магазинов, чем упаковываем, кто делает монтаж. Я отвечала. Мне нравилось отвечать. Впервые за долгое время кто-то слушал меня так, будто я говорила про важное, а не про пыль на полках.
— Ты вообще понимаешь, что ты здесь всё держишь? — сказал он в машине. — Он не понимает, а я вижу.
Я знала, что это неправда. Держал всё Андрей — он ездил на объекты, ругался с приёмкой, пил с закупщиками в бане, потом приползал домой и засыпал в одежде. Но мне так хотелось, чтобы это было правдой, что я не стала спорить.
Он прожил у нас неделю, потом снял квартиру в двух кварталах — сказал, что неудобно нас стеснять. За эти дни я начала вставать на сорок минут раньше, чтобы накраситься до того, как он выйдет из комнаты. Я купила платье, которое не надела бы на работу ни при каких условиях, и надела на работу.
Смету по «Смородине» я открыла на четвёртый день. Он попросил показать, как мы считаем «региональный монтажный коэффициент» — я сама придумала это название года два назад, чтобы аккуратно вписать в цену дорогу и суточные монтажников по районам области, и очень этим гордилась. Я развернула к нему монитор. Он смотрел долго, потом сфотографировал экран на телефон.
— Чтобы цифру не забыть, — сказал он, увидев мой взгляд. — Я в уме плохо держу.
Я кивнула. Мне было приятно, что ему интересно.
Вечером Андрей приехал с корпоратива поставщика, дошёл до дивана и уснул, не сняв ботинки. Мы с Сергеем сидели на балконе, и я говорила. Господи, сколько я тогда наговорила. Что Пахомов, снабженец «Смородины», в марте орал на Андрея из-за сорванного срока и обещал больше не подписывать без штрафов. Что Рустам просил прибавку и ему отказали. Что станок один и, если он встанет, встанет всё. Что я устала жить с человеком, которому от меня нужны только сметы.
Сергей не сказал ни одной лишней вещи. Он просто слушал, и молчал, и раз положил руку рядом с моей на перила, не касаясь.
В последний вечер я поехала к нему сама. Придумала повод — привезти папку с образцами кромки, которую он просил. Он открыл дверь, посмотрел на меня, всё понял и сказал:
— Проходи, чаю нет, только вода.
Я не помню точно, что говорила. Что-то про то, что за четыре года ни разу не чувствовала того, что чувствую сейчас, и что мне тридцать не завтра, но и не через сто лет. Он выслушал до конца. Потом сказал:
— Элина, ты сейчас смотришь на меня, а видишь не меня.
Я приняла это за благородство. Я, взрослая женщина, двадцать шесть лет, ехала домой и придумывала, как он мучается, отказавшись от меня из-за брата. Дома Андрей смотрел футбол и спросил, отдала ли я образцы. Я сказала, что отдала.
Сергей уехал утром. Я написала ему через два дня, он ответил через сутки, вежливо и коротко. Потом ещё раз так же. Потом перестал отвечать вовсе, и я объяснила себе это тем, что ему тяжело.
Через две недели Рустам принёс заявление.
Андрей позвонил мне из цеха, голос у него был ровный до странности:
— Ахмедов уходит. В Краснодар. Говорит, зовут начальником производства, квартиру снимают, оклад вдвое.
— Кто зовёт?
— Не сказал. Сказал, приличные люди.
Я села за стол и сидела, наверное, минут двадцать, ничего не делая. Потом позвонил Пахомов.
Он не орал. Он был по-деловому недоволен, как человек, которому надо закрывать свои задачи, а не наши.
— Элина, тут ситуация. Пришло предложение по всей линейке для новых точек. Процентов на восемь ниже вашего. И срок на девять дней короче. Мне это надо показать руководству, ты понимаешь. Я тебе перекину, посмотрите, что можете сделать.
Файл пришёл через минуту. Фирма из Краснодара, название незнакомое. Я открыла и стала читать, и на третьей странице увидела строку: «региональный монтажный коэффициент». Дальше шла разбивка по категориям — точно такая, в том же порядке, с теми же названиями, которые я двумя годами раньше набирала сама, вечером, на кухне, потому что мне надоело считать дорогу монтажников на калькуляторе.
Я вышла из офиса, дошла до конца парковки и позвонила Сергею. Он взял трубку сразу.
— Это твоё предложение по «Смородине»?
— Наше, — сказал он спокойно. — Я работаю не один.
— Ты приехал за этим.
— Я приехал посмотреть, как Андрей работает. Мне давно говорили, что у него хорошая ниша и плохая организация. Посмотрел. — Он говорил без вызова, будто объяснял очевидное. — Элина, я тебя ни о чём не просил. Ты сама всё рассказала. Ты и про Пахомова рассказала, и про станок.
— Я думала…
— Я знаю, что ты думала.
Он даже не стал делать вид, что ему стыдно. Только под конец добавил, что если у меня «там всё развалится», он найдёт мне место, считать я умею. Я нажала отбой, и меня трясло не от обиды на него, а от того, каким смешным человеком я была всё это время.
Можно было молчать. Правда, можно. Файл прислали мне, Андрей его не видел, а совпадение названий он бы, скорее всего, не заметил — он в мои таблицы не залезал никогда. Я сидела в машине почти час и решала. Потом поехала в цех.
Он выслушал меня, стоя у станка, с деталью в руках. Не перебил ни разу. Когда я закончила, спросил:
— Файлы ты ему отправляла?
— Нет. Ничего не отправляла.
— То есть ты просто рассказала.
— Да.
Он положил деталь на стол, аккуратно, ровно по кромке.
— Тогда я сам виноват. Я тебя сюда посадил. Мне отец говорил: не бери жену в дело, — сказал он и вдруг усмехнулся, чему-то своему. — А знаешь, что самое смешное? Он тебя даже не тронул. Он бы не стал портить сделку из-за женщины.
Я не ответила. Мне нечем было отвечать.
Потом он сказал остальное, то, чего я не знала. Станок в лизинге, платить ещё год с лишним. Осенью он взял оборотный кредит под личное поручительство, потому что «Смородина» тянула с оплатой шестьдесят дней, и эта рассрочка, кстати, тоже была в предложении краснодарцев — шестьдесят дней, ровно как у нас. Без объёма по новым точкам он не закрывает ни лизинг, ни кредит. Год он мне про это не говорил, потому что «незачем было грузить».
— Я бы, может, что-то придумала, если бы знала, — сказала я.
— Ты и так придумала.
Я поехала к Пахомову на следующий день. Андрей запретил — сказал: не лезь, я сам буду разговаривать, ты уже наговорилась. Я всё равно поехала. Не из благородства, а потому что не могла сидеть дома и слушать, как он ходит по коридору.
Пахомов принял меня в переговорной с окном на разгрузочную зону, где сгружали помидоры. Я показала ему две страницы рядом: наш расчёт и их. Объяснила, откуда в чужом документе взялось моё название. Сказала, что их цена — не результат лучшего производства, а результат того, что они знают нашу себестоимость до рубля, и что производства у них здесь нет, будет доставка через полстраны и наёмные монтажники, которых они найдут по объявлению.
Он слушал, вертел в пальцах карандаш. Потом положил его.
— Ты понимаешь, что сейчас мне по-хорошему надо вычеркнуть вас обоих? Потому что если у поставщика цифры уходят наружу через жену директора, то мои условия тоже уходят.
— Понимаю.
— И зачем тогда пришла?
— Потому что вам через полтора месяца открывать четырнадцать точек. И если они сорвут монтаж, объясняться будете вы, а не они.
Он смотрел на меня довольно долго и молчал. Я и сейчас не знаю, что его убедило — мои слова или то, что ему совсем не хотелось менять поставщика перед открытиями.
В итоге вышло так: стеллажное оборудование для новых магазинов «Смородина» отдала краснодарцам. Всё остальное — прилавки, кассовые зоны, доработки и обслуживание по действующим точкам — оставила нам, но со штрафами за срок и с оплатой в тридцать дней вместо шестидесяти, потому что «условия пересматриваем для всех». Это была примерно половина того, на что Андрей рассчитывал, и всё-таки это было не ничто.
И последнее условие Пахомов произнёс уже в коридоре, не глядя на меня:
— По проекту с тобой я работать не буду. Пусть Андрей ставит другого человека. Ты не обижайся, я не про мораль. Мне спокойно надо.
Я сказала, что не обижаюсь.
Дома я всё это пересказала Андрею. Он выслушал, ушёл в комнату, звонил кому-то насчёт отсрочки по лизингу, потом вышел на кухню и сел напротив.
— Половина — это ничего. Половину я вытяну, если Ахмедов останется.
Рустам остался. Не из-за меня — я к нему ездила, честно рассказала, что произошло, и он выслушал так же, как выслушивал всех: молча, вытирая руки. Потом сказал, что в Краснодаре ему не нравится климат и что у младшего сына здесь секция, куда еле попали. А через два дня пошёл к Андрею и выторговал себе оклад с прибавкой и процент с монтажа, и в письменном виде, а не как раньше. Андрей подписал. Он тогда всё подписывал, что помогало держаться.
Ещё три недели мы работали так, будто ничего не случилось. Я передавала свои таблицы девочке, которую взяли на моё место, объясняла ей коэффициенты и на слове «монтажный» каждый раз спотыкалась. Дома мы разговаривали про отгрузки. Один раз Андрей пришёл поздно, сел на кухне, налил себе и сказал, не поднимая головы:
— Я разговаривать с тобой не умею. Не научился как-то.
Это было самое живое, что он сказал мне за четыре года. Я стояла в дверях и ждала, что дальше, но дальше он допил и пошёл спать.
Через несколько дней он предложил вариант. Я останусь, буду считать из дома, Пахомову скажем, что меня в фирме нет, квартира моя, машину он не забирает, и вспоминать он ничего не станет — он вообще не любит вспоминать. Всё будет как было, только без цеха и без корпоративов вместе.
Я слушала и понимала, что мне предлагают ровно ту жизнь, из которой я вылезала на балкон рассказывать чужому человеку про наши слабые места. Удобную, тихую, с ремонтом и с двумя машинами.
— Нет, — сказала я.
Он не стал уговаривать. Он спросил только, до какого числа мне нужна квартира.
Съехала я в начале июня, в однушку в Кузнечихе, с чужим диваном и с обоями в цветочек. Родители со мной месяц не разговаривали — мама сказала, что я разрушила то, чего сама себе никогда бы не построила, и в этом она была права. Про Сергея я им не рассказала ничего, кроме того, что он приезжал в гости.
Работу нашла быстро, хотя и не ту, о которой мечтала: сметчицей в фирме, которая делает офисные ремонты и перегородки. Оклад втрое меньше того, что я получала у мужа. Считать я действительно умею, и это единственное, что осталось от тех четырёх лет в целости.
Позвонил Рустам, недели через две после моего ухода. Спросил, где лежит файл с разбивкой по районам, потому что новая девочка не может найти, а монтажникам ехать в Лысково.
— В общей папке, «Логистика», подпапка за прошлый год, — сказала я. — Файл называется по фамилии перевозчика, не по объекту, я тогда так делала.
— Понял, — сказал он. И, помолчав: — У нас нормально всё. Тянем.
Я поблагодарила его и убрала телефон. В переговорной уже сидел заказчик, а я на этой работе была третью неделю и опаздывать не могла.
