Когда мне сообщили о повышении, я в первую секунду даже не обрадовалась. Сидела в переговорной, смотрела на директора, который говорил что-то про доверие, ответственность, новый оклад, расширенную зону задач, а у меня в голове стучало только одно: «Теперь станет легче. Хоть немного, но легче». Мы с Игорем жили без роскоши. Ипотека за двушку на окраине, машина в кредите, садик у сына, постоянные мелкие траты, которые в конце месяца складывались в ощутимую яму. Мы не бедствовали, но каждый крупный платёж приходилось планировать заранее.
Поэтому повышение было не просто строчкой в должности. Это была возможность наконец выдохнуть.
Вечером я купила торт. Не самый дорогой, обычный, с вишней и шоколадом, который любил Игорь. Думала, отметим втроём: я, он и наш пятилетний Сашка. Но Игорь, видимо, рассказал маме.
Свекровь появилась уже через час после ужина. Галина Петровна вошла, как всегда, без особого стеснения: сняла пальто, поставила сумку на табурет, осмотрела кухню, будто проверяла, достаточно ли чисто в доме у её сына.
— Ну что, начальница, — сказала она, усаживаясь за стол. — Поздравляю. Я улыбнулась. — Спасибо, Галина Петровна. Чаю? — Наливай. Только я не за чаем.
Игорь напрягся. Я заметила, как он сразу опустил глаза в телефон. Он всегда так делал, когда мать собиралась говорить что-то неудобное. Как будто если не смотреть, то и ответственности никакой нет. Свекровь аккуратно подвинула к себе чашку, отпила, поставила обратно и произнесла:
— Раз тебя повысили, теперь сможешь платить мой кредит. Я сначала решила, что ослышалась. — Какой кредит? — Мой. За ремонт. — Вы же говорили, что ремонт оплатила Лена, — сказала я.
Лена была младшей сестрой Игоря. Золовка. Она жила отдельно, работала мастером по бровям и ресницам, часто выкладывала в соцсети фотографии с букетами, кофе и подписью: «Я сама себя сделала». Галина Петровна ею очень гордилась. Иногда даже слишком громко. Свекровь поморщилась.
— Лена помогла, конечно. Но основное на мне. Кредит большой, процент тоже. Я одна не вытягиваю. — А при чём тут я?
Она посмотрела на меня так, будто я спросила что-то неприличное.
— Как это при чём? Ты жена моего сына. Вы семья. Тебя повысили — значит, в семье прибавились деньги. А у меня пенсия не резиновая. Я медленно поставила чайник на плиту, хотя он уже был горячий. Просто нужно было чем-то занять руки.
— Галина Петровна, у нас ипотека, садик, кредит за машину. Мы сами всё рассчитываем. — Вот именно, рассчитываете, — усмехнулась она. — А мать кто рассчитывать будет? Я всю жизнь Игорю отдала. На ноги поставила. Без меня он бы кем был? Игорь молчал. Я повернулась к нему. — Игорь? Он кашлянул. — Мам, ну… давай спокойно.
— А я спокойно, — отрезала она. — Я не прошу себе шубу. Я прошу помочь с кредитом. Тем более Аня теперь хорошо получает. Я почувствовала, как внутри поднимается горячая обида. Не от самой просьбы даже. Родителям помогать можно и нужно, если есть возможность. Но это было не «помогите, пожалуйста». Это было «теперь плати». Как будто моя зарплата стала общей добычей, на которую кто первый положит руку, тот и прав.
— Сколько платёж? — спросила я. Игорь поднял голову, будто хотел меня остановить, но не успел. — Тридцать восемь тысяч в месяц, — спокойно ответила свекровь. Я даже рассмеялась. Коротко, нервно. — Вы хотите, чтобы я платила за ваш ремонт почти сорок тысяч каждый месяц? — Не ты, а вы. Хотя твоя прибавка как раз покрывает большую часть. — То есть вы уже посчитали. — А что тут считать? Игорь сказал, что тебе оклад подняли. Я посмотрела на мужа. Он покраснел. — Я просто поделился новостью…
— Конечно, поделился, — сказала я. — Только почему-то не со мной обсудил, кому мы теперь должны. Свекровь поджала губы. — Не надо устраивать сцен. Я к вам по-семейному пришла. — По-семейному так не требуют, Галина Петровна. Она резко встала.
— Значит, так. Я поняла. Чужая ты и есть чужая. Пока деньги в дом приносишь — всё хорошо, а как матери помочь, так сразу «у нас ипотека». Ничего. Я и сама как-нибудь. Только потом не удивляйтесь. Она ушла, хлопнув дверью. Игорь сидел молча.
Я убрала чашки, вытерла стол, хотя на нём не было ни крошки, и только потом спросила:.
— Ты знал про тридцать восемь тысяч?
Игорь ответил не сразу. Сначала положил телефон экраном вниз — жест, который я за восемь лет выучила лучше, чем его подпись.
— Знал.
— Давно?
— С прошлого года.
Я стояла у мойки и слушала, как в комнате Сашка возит машинки по полу и гудит за них двумя разными голосами. В голове было пусто и звонко, как в подъезде.
— То есть мама второй год тянет платёж, ты в курсе, а я узнаю сегодня, между тортом и чаем.
— Аня, не начинай. Она сама не хотела, чтобы ты знала.
— Почему?
Он встал, открыл балконную дверь и вышел. Он бросил курить три года назад, но сигареты у него всегда лежали в кармане куртки, и я это тоже знала.
Я взяла телефон и написала Лене. Половина двенадцатого, но мне было всё равно.
«Лена, привет. Надо поговорить. Не по телефону».
Она прочитала сразу, а ответила в шесть утра, когда я уже сидела на кухне с остывшим кофе: «Приезжай к восьми на Кирова. До клиентов успеем».
Кабинет у неё был маленький, в конце коридора салона: белое кресло, лампа на штативе, полка с флаконами, на стене — рамка с сертификатом и вырезанная из бумаги надпись «Всё получится». Пахло спиртом и чем-то сладким. Лена стояла у раковины, раскладывала инструменты по крафтовым пакетам и не обернулась, когда я вошла.
— Мама тебе сказала, — произнесла она вместо приветствия.
— Сказала.
— Ну, значит, дошло дело и до тебя.
Она сняла перчатки, налила себе кофе из железного термоса, мне не предложила. Села на низкий стул для клиентов, а мне кивнула на кресло, будто это я пришла на процедуру.
— Я плачу свою часть, — сказала Лена. — Двенадцать тысяч. Наличкой, каждый месяц, с позапрошлого сентября. Мама расписку не пишет, я в блокноте отмечаю.
— Двенадцать из тридцати восьми.
— Да.
— А остальные двадцать шесть?
Лена посмотрела на меня долго, спокойно, как смотрят на человека, который спрашивает очевидное.
— А ты у Игоря спроси, сколько его часть.
Мне не понравился её голос. Слишком ровный, слишком готовый. И я сделала то, о чём потом думала неделю: я не спросила, я стала объяснять.
— Лена, давай без этого. Мы с Игорем платим ипотеку, садик, машину. У нас нет свободных денег. Твоей маме сделали ремонт, ты в этом ремонте, насколько я понимаю, участвовала первым номером, и теперь почему-то оказывается, что должна я.
— Я участвовала, — сказала она.
— Ты «участвовала», а кредит на пенсионерке. Ты в интернете пишешь «я сама себя сделала», кофе в кадре, букеты, кресло вот это белое, а платит мать. Красиво живёшь.
Вот это было лишнее. Я поняла в ту же секунду, как сказала, — по тому, как у неё дёрнулась щека.
— Кресло я в рассрочку брала, — тихо ответила Лена. — Восемь месяцев платила. А кабинет этот я снимаю за двадцать одну тысячу, и в январе меня отсюда чуть не выгнали, потому что хозяйка решила поднять до двадцати восьми.
В коридоре стукнула дверь, кто-то заглянул — женщина в пуховике, с записью на восемь.
— Оксана, подождите пять минут, — сказала Лена и встала. — Аня, тебе лучше уйти.
— Лена…
— Уйди, пожалуйста. У меня клиенты до восьми вечера, мне ещё работать.
Я вышла на улицу, в мокрый октябрьский двор, и всю дорогу до офиса репетировала, как вечером спокойно спрошу Игоря про «его часть». Спокойно не получилось. В семь вечера позвонила Галина Петровна — не мне, ему. Я слышала из коридора только его: «Мам. Мам, подожди. Мам, ну зачем ты…» Потом он вышел в куртке и сказал:
— Собирайся. Она хочет, чтобы мы приехали. Оба.
— Что случилось?
— Лена ей позвонила.
Мы ехали молча. Он держал руль обеими руками и один раз, на светофоре у моста, сказал в сторону:
— Я собирался сам.
— Когда?
— Не знаю. Собирался.
Квартира Галины Петровны встретила запахом гречки и новых обоев. В зале действительно всё было свежее: светлый ламинат, натяжной потолок, плинтусы, шторы на широком карнизе. В маленькой комнате тоже. А кухня осталась та же, что и десять лет назад: линолеум с протёртой дорожкой у стола, синие дверцы, над мойкой сушилка с облупившейся эмалью. Я и раньше это видела, но не складывала. Ремонт на два помещения. Кредит — как на всю квартиру и половину машины.
Свекровь не села. Она стояла у окна, сложив руки, и говорила не со мной.
— Ты обещал, что скажешь сам. В августе обещал. Потом в декабре. Потом «после Нового года».
Игорь сел на табурет у холодильника — на тот самый, куда она обычно ставила сумку.
— Мам.
— Что «мам»? Мне Лена сегодня час по телефону объясняла, какая я дура. Я, значит, дура, а ты у нас всё «потом».
Она наконец повернулась ко мне. Лицо у неё было не злое. Уставшее и какое-то беззащитно-упрямое.
— Аня, первый взнос за вашу машину — четыреста тысяч. Это мои деньги. Из этого кредита. Я брала на ремонт, взяла больше, потому что Игорь попросил. Лене на кабинет и ему на взнос.
Я посмотрела на мужа. Он смотрел в пол.
Я помнила тот август. Помнила, как он приехал во двор на серой «Крете» и держал руку на крыше, и как я спросила, откуда взнос, и он сказал: премия, продажа старой машины, «я накопил, не лезь, я сам решил». Я спросила второй раз, через неделю, потому что цифры у меня в голове не сходились. Он тогда обиделся. Сказал, что я ему не бухгалтер. И я отступила — потому что было приятно, что он что-то решил сам, без меня, и потому что я устала считать за двоих.
— Год, — сказала я. — Я год езжу на этой машине.
— Мы, — поправил Игорь.
— Я вожу на ней Сашку в садик.
Галина Петровна вздохнула и всё-таки села.
— Я не собиралась это вытаскивать, — сказала она. — Мне надо было, чтобы он сам. Я поэтому и пришла к вам — думала, ты спросишь, он скажет. А он в телефон.
— Вы пришли и сказали «теперь ты будешь платить мой кредит».
— А как надо было? — она вдруг вспыхнула. — Как? «Аня, солнышко, ваша машина куплена на мои деньги, и я эти деньги отдаю банку, а мне семьдесят один год и я подрабатываю в гардеробе в поликлинике три раза в неделю»? Так надо было? Я сына пожалела. И себя пожалела. Потому что стыдно.
Я вышла на площадку. Сидела на подоконнике между этажами, где стояла банка с окурками, и не могла понять, на кого я злюсь сильнее. На неё — за то, что пришла требовать, а не говорить. На Лену — за то, что она была честнее меня. На Игоря — за всё. На себя — за то, что мне так нравилось повторять «мы сами всё рассчитываем».
Дальше должно было стать проще: есть долг, есть повышение, будем платить. Через два дня стало сложнее.
В четверг Дмитрий Сергеевич позвал меня на разговор, который на прошлой встрече назывался «расширенная зона задач». Оказалось, что зона — это ещё и филиал в Заречном, который не выполняет план третий квартал, и что Марина, моя предшественница, ушла не «в другую отрасль», как я думала, а потому что не вытянула этот филиал и не захотела вытягивать дальше. Оклад мне подняли на двадцать три тысячи. Остальное — квартальная премия, привязанная к результату по обоим направлениям. И три месяца испытательного срока в новой должности, о которых в переговорной, среди слов про доверие, как-то не прозвучало отдельной строкой, — они были в приказе, я подписала сама, не вчитавшись.
Я сидела в машине на парковке и считала на телефоне. Двадцать три тысячи. Не тридцать восемь. И даже не «большая часть тридцати восьми».
Вечером я спросила Игоря, откуда мама взяла цифру.
Он мыл посуду. Долго тёр одну и ту же кастрюлю.
— Я сказал, что тебе подняли почти на сорок.
— Почему сорок?
— Потому что ты в тот день по телефону говорила про новый оклад целиком, а я… — он поставил кастрюлю. — Я хотел, чтобы она наконец услышала, что мы можем. Что я не пустой.
— Ты хотел выглядеть.
— Да, — сказал он неожиданно резко. — Хотел. Я год слушаю, как она у Лены спрашивает, «а Игорь-то отдаёт?». Я хотел один раз приехать и сказать: мам, всё, беру на себя.
— Но приехал не ты. Пришла она. И спросила не с тебя, а с меня.
Он вытер руки и сел напротив. И вот тогда я сказала то, что решила ещё на площадке у свекрови:
— Машину надо продать.
Игорь смотрел на меня, как будто я предложила продать Сашку.
— Ты понимаешь, что я работаю в Северном? Это электричка плюс автобус. Полтора часа в одну сторону.
— Понимаю.
— У меня склад открывается в семь.
— Понимаю.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты в офис пешком двадцать минут.
Мы спорили до второго часа ночи, тихо, чтобы не разбудить ребёнка, и это был плохой спор, из тех, где каждый повторяет своё в третий раз. В конце Игорь предложил другое: он берёт вечерние смены на доставке. Три вечера в неделю, машина остаётся, деньги идут маме.
Я согласилась. Не потому, что поверила. Потому что устала и потому что мне тоже не хотелось отдавать машину — я сама выбирала цвет, я сама возила в ней Сашку с бассейна, и мне нравилось, как он в детском кресле поёт под радио. Это было моё маленькое соучастие в чужом кредите, и я его продлила, зная, чем это кончится.
Кончилось быстро.
Первые три недели Игорь возил заказы с семи до одиннадцати вечера. Заработал около двадцати тысяч. Отвёз матери. Галина Петровна деньги сначала не взяла — сказала: «Мне подачки не нужны, ты мне не квартирант». Он положил конверт на трюмо и ушёл. Через день она позвонила и сухо сообщила, что «взяла, раз ты такой упрямый», и ещё спросила, есть ли у Сашки тёплые штаны на прогулку.
На четвёртой неделе Игорь начал засыпать сидя. Он приходил домой к полуночи, ел стоя, ставил будильник на пять двадцать. Сашка спрашивал: «А папа теперь только в субботу?» В субботу папа спал до одиннадцати.
А в середине ноября у нас в компании закрыли квартал. Заречный не вытянул. Мне срезали премию, оставили минимум, и Дмитрий Сергеевич очень спокойно, очень доброжелательно сказал, что до конца испытательного срока хочет видеть «динамику», и что если динамики не будет, мы «вернёмся к обсуждению конфигурации». Я вышла из его кабинета и первый раз за месяц заплакала — в туалете на четвёртом этаже, недолго, злыми короткими слезами, и злилась в основном на себя, потому что торт с вишней я купила в тот же день, как услышала слово «доверие», и не задала ни одного вопроса.
Домой я приехала с готовой речью. Речь не понадобилась.
Игорь сидел на кухне, не в рабочем, а в домашнем, хотя был четверг, его смена.
— Я продал машину, — сказал он.
Я села.
— Когда?
— Объявление в понедельник повесил. Сегодня приезжал мужик из Щёкино, посмотрел, забрал. Деньги завтра переводим в банк, закрываем автокредит. Останется тысяч сто пятьдесят, может, чуть больше. Их — маме в счёт основного долга.
— Ты… — я не знала, что сказать. — Ты мне не сказал, что вешаешь объявление.
— Ты мне про машину тоже не сразу сказала, — он усмехнулся, невесело. — Ладно. Слушай дальше, я тут думал.
Он думал, оказывается, всё это время, пока я считала на телефоне и злилась. Он собирался пойти в банк и попробовать взять на себя потребительский — на сумму своей части материнского долга, чтобы мать вышла из этой истории хотя бы наполовину. Ставка будет хуже, чем у неё, платёж он посчитал: примерно четырнадцать тысяч на четыре года. Платить он будет со своей зарплаты. Не с «нашей». Со своей.
— Мне это надо, — сказал он. — Не тебе. Мне.
— А если тебе не одобрят?
— Тогда буду отдавать ей наличкой, как Лена. Только не по двадцать вечерами, а нормально, каждый месяц, одинаково.
Я хотела сказать, что четырнадцать тысяч из его тридцати восьми — это значит, что весь садик, вся еда и вся зимняя одежда для Сашки теперь на мне, на моём испытательном сроке и на филиале в Заречном. Я это и сказала, только другими словами, хуже и злее. Мы опять поругались. Но это была уже другая ругань — не про то, кто виноват, а про то, кто в каком месяце что платит. Мы сидели с двумя листами и ручкой, и в половине первого ночи у нас впервые за год сошлись цифры, потому что впервые в них не было вранья.
В воскресенье я поехала на Кирова.
Записалась как клиент, через приложение салона, на своё имя. Лена, увидев меня в дверях, ничего не сказала — надела перчатки и кивнула на кресло. Я легла. Она молча работала минут десять, потом:
— Голову чуть влево.
— Лена, я тогда сказала гадость.
— Сказала.
— Мне стыдно.
— Хорошо, — она поправила лампу. — Не двигайся.
Мы помолчали. Пахло спиртом. За стенкой кто-то включил фен.
— Я не для того тебе про Игоря сказала, чтобы вас развести, — произнесла она наконец. — Я просто устала одна быть виноватой. Она мне каждый раз: «Лена, ты же понимаешь, у них ребёнок». Я понимаю. У меня кабинет, и он тоже как ребёнок, только его в садик не сдашь.
— Он продал машину.
Лена остановилась.
— Сам?
— Сам.
Она кивнула, будто отметила что-то в своём блокноте, и снова взялась за пинцет.
— Ладно. Готово. Посмотри.
Я посмотрела в зеркало и не поняла, что изменилось, и сказала, что очень хорошо. Заплатила полную стоимость, она попыталась не взять — я оставила деньги на полке рядом с флаконами.
— Аня, — сказала она в дверях. — Ты хороший человек, наверное. Только не звони мне больше по семейным вопросам. Про мамин кредит, про Игоря, про кто кому сколько. Не хочу быть переводчиком.
— Хорошо.
— И на маму сильно не дави. Она правда в гардеробе работает. Три смены. Не потому, что нищая, а потому, что ей надо чувствовать, что она сама.
С Галиной Петровной у нас разговора «по душам» так и не случилось. Она не извинилась за тот вечер с чаем и словом «начальница», и я, честно, не ждала. Когда Игорь сказал ей, что берёт свою часть на себя и что машины больше нет, она сначала обиделась. Позвонила мне и голосом ровным, как ножовка, спросила: «Это ты его заставила?» Я ответила, что нет, и это было правдой, но она не поверила, и я не стала объяснять второй раз. Через неделю она сказала Игорю: «Возьми у меня двадцать тысяч, у меня отложено, тебе банк меньше даст». Он не взял. Она обиделась опять, теперь уже за то, что её помощь не нужна.
Кредит ей одобрили — то есть не ей, а Игорю, в конце ноября, под неприятный процент. Первый платёж он внёс третьего декабря и весь вечер потом ходил по квартире, искал, что бы прикрутить или починить, и в итоге прикрутил в ванной полку, которая криво висела с прошлой весны.
Я осталась на испытательном сроке. Заречный не выправился, но выправился на четверть, и Дмитрий Сергеевич сказал слово «динамика» уже без вопросительной интонации. Теперь я работаю две субботы в месяц. Это была моя цена, и я её знала заранее: в субботу утром я ухожу, а Сашку забирает бабушка.
В ту субботу мы вышли из подъезда все вместе. Игорь нёс Сашкин рюкзак, Сашка тащил самокат, хотя на асфальте лежал первый снег и ехать на нём было невозможно. Галина Петровна ждала у второго подъезда, в своём коричневом пальто, с пакетом.
— Пирожки, — сказала она. — С капустой. Ему с мясом не даю, у него от жирного живот.
— Спасибо.
— В следующую субботу тоже приводите. Я всё равно дома, у меня смены во вторник и в четверг.
Сашка обернулся на пустое место у бордюра, где раньше стояла серая машина, и спросил у отца, поедем ли мы на этой.
— Пешком дойдём, — сказал Игорь. — Тут двадцать минут.
Он взял у сына самокат под мышку, и они пошли втроём вдоль дома, а я стояла и смотрела, как Галина Петровна на ходу поправляет внуку шапку, дважды, потому что он её каждый раз стряхивает.
