Чек в элитном ресторане пробил 700 тысяч, пока свекровь шиковала, уверенная в безлимите. Но карты уже превратились в бесполезный пластик. Марина туго затянула узел на пакете с вещами мужа и усмехнулась.
«Гуляйте, девочки, карты заблокированы, а счёт за ужин вам придётся отрабатывать посудомойками». История о том, как дорого иногда обходится желание пустить пыль в глаза за чужой счёт.
Шуршание широкого скотча в пустой квартире звучало как выстрел. Резкий, противный звук — вжик, и картонная коробка запечатана. Марина надавила ладонью на клапан, проверила ногтем, выгоняя воздух.
Это была пятая коробка. В неё отправились игровые диски, джойстики, нелепая коллекция пивных кружек и тот самый свитер с оленями, который Сергей считал верхом иронии, а Марина — символом его инфантильности. На часах было 18:40. Где-то в центре города, в ресторане с лепниной и позолотой, её свекровь Валентина Марковна сейчас, вероятно, поднимала третий тост за своё императорское долголетие.
Марина выпрямилась, чувствуя, как ноет поясница. Оглядела прихожую — она стремительно пустела. Исчезли куртки Сергея с вешалки, его кроссовки, вечно мешавшие открыть дверь, его запах дешёвого табака и дорогого парфюма — парадоксальная смесь, которую она терпела три года.
В дверь деликатно, но настойчиво позвонили. Марина поправила выбившуюся прядь волос, одёрнула домашнюю футболку и открыла.
На пороге стоял мужичок с чемоданчиком: потёртый комбинезон, внимательные глаза, запах металлической стружки и масла.
— Марина Сергеевна? — уточнил он, сверяясь с заявкой в телефоне. — Замена замков. Аварийное вскрытие было?
— Нет, — спокойно ответила Марина, пропуская мастера. — Вскрытия не было. Ключи у меня есть. Мне нужно сменить личинку. Прямо сейчас. Желательно на что-то такое, что нельзя открыть скрепкой или добрым словом.
Мастер хмыкнул, оценивая массивную стальную дверь.
— Понял. От бывших ставим? Дело житейское. Есть «Цербер», есть «Гардиан». Вам чтобы надёжно или чтобы дёшево?
— Мне чтобы навсегда, — отрезала Марина. — Ставьте самое лучшее. Деньги есть.
«Деньги» — это слово сегодня имело особый вес.
История этого вечера началась не сегодня. Она гнила давно, как забытое яблоко за буфетом. Сергей был, в общем-то, неплохим парнем, если не считать того, что пуповина, связывающая его с мамой, была толщиной с пожарный шланг. А Валентина Марковна не просто любила сына — она его потребляла: финансово, эмоционально, постоянно.
Три года Марина строила эту крепость — их, то есть её, квартиру, их бюджет, их планы. Они копили на первоначальный взнос за загородный дом. Подушка безопасности — полтора миллиона рублей на накопительном счёте. Неприкосновенный запас на случай болезни или декрета.
Сегодня утром Сергей, собираясь на работу, как-то слишком суетливо искал пропуск.
— Маринуль, слушай, — бросил он, не глядя ей в глаза. — Маман сегодня празднует юбилей. Ну, ты помнишь. Шестьдесят лет. Круглая дата.
— Помню, — Марина пила кофе, глядя в окно. — Мы же договорились: дарим ей путёвку в санаторий. Пятьдесят тысяч. Хороший подарок.
Сергей поморщился, завязывая шнурки.
— Ну, санаторий — это скучно. Она хотела праздник. Родственники приехали: тётя Галя из Саратова, дядя Боря. Надо бы стол накрыть.
— Пусть накрывает, — пожала плечами Марина. — В чём проблема?
— Ну, у неё сейчас с деньгами туго. Пенсию задержали. Да и ремонт этот. Короче, я сказал, что мы поможем организовать.
Марина поставила чашку на стол. Звук керамики о дерево прозвучал как предостережение.
— Поможем организовать — это сколько?
— Ну, ресторан забронировали. Хороший. Чтобы не стыдно перед роднёй.
— Сергей, — Марина говорила тихо, но раздельно. — У нас на текущем счёте тридцать тысяч до зарплаты.
— Я взял карту, — выпалил он и быстро выскочил за дверь. — Ту, с вкладом. Потом верну. Я побежал.
Дверь хлопнула. Марина осталась сидеть в тишине. «Ту, с вкладом». Полтора миллиона.
Она знала Валентину Марковну: если этой женщине дать палец, она откусит руку по плечо, пережуёт и попросит добавки. «Чтобы не стыдно перед роднёй» в её словаре означало чёрную икру, фазанов и оркестр.
Марина не стала звонить, не стала кричать. Она просто пошла в ванную, умылась ледяной водой и посмотрела на себя в зеркало. Обычная женщина, 32 года, менеджер по логистике. Не модель, не хищница — но в глазах плескалась такая холодная, расчётливая ярость, что собственное отражение показалось ей чужим.
Она приехала на работу, отработала смену как робот, а в обед зашла в приложение банка. Сергей не знал, что счёт открыт на её имя — он был просто держателем дополнительной карты, которую она выдала ему на чёрный день. Видимо, он счёл этот день достаточно чёрным, чтобы спустить семейное будущее в унитаз ресторана «Гранд Палаццо».
Марина увидела транзакцию в 14:00 — предоплата банкета, 100 тысяч рублей. Рука не дрогнула. Она перевела все остальные средства, миллион четыреста, на свой личный скрытый счёт, о котором Сергей не знал. Затем зашла в настройки его карты. Лимит трат — ноль рублей. Лимит на снятие наличных — ноль рублей.
Секунду она колебалась: оставить ему хоть что-то? На такси? На букет? Вспомнила, как месяц назад просила у Сергея денег на стоматолога, а он сказал: «Зай, потерпи, маме надо окна на даче поменять, дует».
Палец уверенно нажал «применить». И она поехала домой собирать вещи.
— Хозяйка! — голос мастера вырвал её из воспоминаний. — Принимай работу!
Марина подошла к двери. Новый замок сиял хромом. Ключи — длинные, с лазерной насечкой — лежали на ладони мастера.
— Четыре оборота, — пояснил он. — Броненакладка. Снаружи не высверлят, изнутри вертушок. Если закроетесь — снаружи ключом не открыть.
— Идеально, — Марина перевела ему деньги.
— Вы уже выгнали? — вдруг спросил мастер, собирая инструмент. В его голосе не было осуждения, только усталое любопытство.
— Да он сам ушёл, — ответила Марина. — Просто ещё не знает об этом.
Когда мастер ушёл, щёлкнув на прощание новым замком, стало совсем тихо. Только гудел холодильник. Марина вернулась к упаковке — осталось собрать ванную комнату: его зубную щётку, бритву, бесконечные баночки с гелями. Валентина дарила сыну косметику тоннами, намекая, что Марине он и так сойдёт, а за собой надо следить.
Марина вновь представила эту картину в ресторане, куда её даже не позвали. Элитный зал, люстры хрустальным водопадом свисают с потолка, официанты в белых перчатках скользят между столами. Валентина Марковна в платье с люрексом, которое стоит как крыло самолёта — куплено, несомненно, на деньги с прошлой «помощи», — восседает во главе стола. Рядом Сергей, гордый, раскрасневшийся. Тётя Галя накладывает себе третью порцию оливье с перепелами. Дядя Боря уже расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Они едят, пьют, празднуют жизнь за её счёт.
Марина заглянула в соцсети. Двоюродная сестра Сергея, Анжела, вела прямой репортаж в сторис. Вот видео: Валентина Марковна танцует с молодым официантом. Подпись: «Тётя Валя жжёт. Юбилей века. Спасибо любимому сыну». Следующее видео: стол ломится, устрицы на льду, баранья нога, бутылки дорогого просекко. «Серёженька лучший. Вот что значит настоящий мужчина. Не жалеет для мамы ничего».
Марина почувствовала, как губы растягиваются в улыбке — злой, кривой улыбке.
— Кушайте, дорогие, — прошептала она в пустой комнате. — Кушайте, не обляпайтесь.
Она вытащила из шкафа большой чёрный пакет для мусора, сгребла туда все носки Сергея — и парные, и одинокие. Туда же полетело его бельё. Никакой аккуратной укладки. Это не переезд. Это депортация.
Время шло. 19:15. Замок мягко щёлкнул — Марина закрылась на все четыре оборота. Теперь этот дом был только её. Ипотека, которую она платила со своей зарплаты, пока Сергей «копил на будущее», была оформлена на неё. Квартира была куплена до брака. Её тыл был прикрыт бумагами, печатями и законом. А у Сергея был только аппетит его мамы.
19:20. Звонок. На экране — «Любимый». Марина смотрела на вибрирующий телефон. Пусть звонит, пусть понервничает. Сбросила.
Через минуту пришло сообщение: «Зай, тут какой-то глюк с терминалом. Перекинь мне на Сбер пару соток, чтобы не ждать». «Пару соток» — двести тысяч, перевёл внутренний переводчик Марины. Она не ответила.
19:25. Звонок снова. Марина взяла трубку, но нажала без звука и продолжила упаковывать его зимнюю куртку. Ей было интересно, на какой стадии сейчас находится их пиршество. Скорее всего, принесли счёт: по правилам таких заведений промежуточный чек могут принести, если сумма превышает депозит — или если клиент, изрядно выпив, заказывает что-то совсем запредельное, вроде ванны шампанского.
Звонит Анжела. Марина сбросила. Тут же сообщение в мессенджере: «Марина, ты чего трубку не берёшь? У Серёжи карта не проходит. Банк заблокировал, наверное. Срочно позвони в поддержку. Тут неловко, официант стоит».
Марина села в кресло, налила себе остывший чай, взяла печенье — юбилейное. Символично. Она представила лицо Сергея: бегает глазками, потеет, улыбается гостям. «Сейчас, сейчас, технический момент». Официант стоит с каменным лицом, администратор, похожий на пингвина в смокинге, уже маячит за спиной, чувствуя запах проблем. А счёт растёт. Каждая минута промедления — минус нервная клетка Сергея и минус иллюзия Валентины Марковны.
Телефон взорвался звонком. 19:30. Опять Сергей. На этот раз Марина провела пальцем по экрану.
— Алло! — голос мужа сорвался на визг. На фоне играла музыка, слышался гул голосов и звон посуды. — Марина, ты где? Почему трубку не берёшь?
Марина сделала глоток чая. Спокойно, размеренно.
— Я дома, Сергей. Вещи собираю.
— Какие вещи? Ты о чём? — он почти кричал. — Слушай, тут проблема. Карта не читается, пишет отказ. Я уже три раза пробовал. Зайди в приложение, посмотри, что там. Может, лимит дневной. Сними срочно. Нам счёт принесли, люди ждут.
— А на какую сумму счёт? — деловито спросила Марина.
— Да какая разница? — взвизгнул он. — Семьсот двенадцать тысяч. Тут и зал, и музыка... Марина, быстрее. Администратор уже полицию грозится вызвать...
— Семьсот двенадцать, — повторила Марина. — Ты в курсе, что мы за дом хотели внести миллион двести?
— Марина! — он задышал в трубку, отходя куда-то, где потише. — Не сейчас, а? Потом всё обсудим, я всё верну, честное слово. Просто сними блокировку.
— Блокировки нет, — сказала она. — Есть нулевой лимит. Я его поставила в час дня. Счёт мой, карта дополнительная, я имею право.
Пауза была недолгой. Марина слышала, как за спиной у мужа кто-то смеётся, и как гремит тарелками кухня.
— Ты... ты специально?
— Специально.
— Мать в зале сидит! Родня! Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю, — Марина поставила чашку. — Гуляйте, девочки. Карты заблокированы, а счёт за ужин вам придётся отрабатывать посудомойками.
И положила трубку.
Она думала, что после этой фразы будет легко. Легко не стало. Руки почему-то дрожали, и печенье пришлось отложить. Марина прошлась по квартире, поправила криво стоящую коробку, зачем-то вытерла подоконник. Ярость, которая держала её весь день, как арматура держит бетон, начала осыпаться, и под ней оказалось что-то ватное и мутное.
Через двадцать минут телефон зазвонил снова. Незнакомый номер.
— Марина Сергеевна? — мужской голос, ровный, отработанный. — Меня зовут Артём, я управляющий рестораном «Гранд Палаццо». Ваш супруг дал ваш номер. Мы бы хотели решить вопрос без лишнего шума.
— Я не супруг, — сказала Марина. — Я жена. Заказ оформлял он, депозит вносил он, банкет заказывал он. Ко мне у вас юридически ничего нет.
— Я это понимаю, — согласился Артём неожиданно мирно. — Я не пытаюсь на вас давить. Я вам объясняю ситуацию: у нас на руках гости, счёт и человек, который не может расплатиться. Мы можем вызвать полицию, оформить заявление, дальше — суд, взыскание. Это долго и грязно. А можем договориться о рассрочке, и я напишу расписку. Я звоню не потому, что вы обязаны. Я звоню потому, что вы, судя по голосу, единственная в этой компании, кто способен считать.
Марина смотрела на пять коробок в прихожей.
— Сколько там на самом деле?
— Семьсот двенадцать четыреста. Предоплата сто уже внесена. Остаток шестьсот двенадцать четыреста. И, если честно, — он чуть понизил голос, — половина этой суммы приехала последним часом. Заказчик добавлял позиции по ходу. Просекко, вторая бутылка коньяка, торт со свечами-фонтанами, отдельная оплата ведущего. Я предупреждал его, что сумма растёт. Он сказал: «Пробивайте».
— Кто сказал? Сергей?
Управляющий помолчал ровно столько, сколько нужно.
— Женщина. Именинница. Она весь вечер общалась с официантами напрямую.
Вот этого Марина ждала, и всё равно кольнуло.
— Артём, — сказала она. — Я вам сейчас честно. Денег я не дам. Ни рубля, ни в рассрочку, ни как жест доброй воли. Делайте, что положено по закону. Мне за это стыдно не будет.
— Понял, — без обиды ответил он. — Тогда извините за беспокойство.
Полицию всё-таки вызвали. Не сразу — сначала в ресторане, как объяснила потом Анжела, был час позора: гостей вежливо, но твёрдо не выпускали из зала, Валентина Марковна кричала, что у неё юбилей и она этого так не оставит, тётя Галя собирала по родне наличку, дядя Боря нашёл в кармане восемь тысяч и очень этим гордился. Набрали сорок с чем-то. Потом Сергей отдал в залог часы — те самые, подаренные Мариной на тридцатилетие, — и написал долговую расписку на остаток. Артём оказался человеком практичным: скандал ему был нужен меньше, чем деньги.
Домой Сергей приехал в половине первого ночи. Марина не спала. Она слышала, как он поднимается — быстро, через ступеньку, — как вставляет ключ, как ключ не входит. Потом он попробовал ещё раз, медленнее, аккуратно, будто дело было в его руках, а не в замке.
— Марин, — сказал он в дверь. — Открой.
— Твои вещи на площадке, — ответила она. — Пять коробок и два пакета. Документы в файлике сверху, в синей папке. Паспорт, права, трудовая, страховка.
— Ты серьёзно?
— Я поменяла замок в семь вечера. Задолго до того, как ты позвонил.
За дверью стало тихо. Потом раздался звук — Сергей сел прямо на пол, спиной к её двери. Она узнала этот звук, потому что он сидел так же три года назад, когда его уволили из фирмы, а она вышла и села рядом, и они полночи говорили о том, что всё будет нормально.
— Мама в больнице, — сказал он.
Марина закрыла глаза.
— Что с ней?
— Давление. Скорую вызвали прямо в ресторан. Двести на сто десять. Её увезли, я поехал следом. Сейчас лежит в кардиологии, под капельницей. — Голос был не обвиняющий, а какой-то плоский, вымотанный. — Я не говорю, что это из-за тебя. Я просто говорю, как есть.
— Спасибо, — сказала Марина.
— Открой, а?
— Нет.
— Мне куда сейчас?
— К Игорю. Или в хостел. У тебя восемь тысяч в кармане.
— Их дядя Боря отдал в ресторан.
Марина прислонилась лбом к холодному металлу двери. С той стороны молчал человек, с которым она три года делила зубную пасту, ипотечные платежи и планы на дом с яблонями.
— Я переведу тебе три тысячи, — сказала она. — На такси и ночлег. Больше не проси.
— Марин. — Он говорил медленно, будто подбирал каждое слово, а слова не подбирались. — Ты понимаешь, что ты меня перед всей роднёй... Тётя Галя из Саратова приехала. Она думает, я нищий врун.
— Ты и есть врун, — сказала Марина. — Нищий — нет. Врун — да. Ты взял мою карту без спроса.
— Я сказал тебе утром!
— Ты сказал мне утром, убегая, спиной, уже в дверях. Это не «сказал». Это «поставил в известность и сбежал».
Он не стал спорить. Через минуту она услышала, как он поднимает коробки, как что-то падает, как он ругается вполголоса. Потом лифт. Потом ничего.
Три тысячи она всё-таки перевела. И полночи злилась на себя за это.
Следующие дни оказались не такими, как она их себе представляла. Марина ждала осады: звонков, крика, Валентину Марковну под дверью с проклятиями. Ничего этого не было. Была тишина, в которой очень громко работал холодильник.
Позвонила только Анжела — на третий день, сдержанно.
— Марин, я не воевать. Я тебе просто сказать хотела. Я тогда сторис выложила, ну, про «Серёженька лучший». Я думала, он правда за свои гуляет. Я бы не стала, если бы знала.
— Знаю, — сказала Марина.
— Тётя Валя всем говорит, что ты её чуть не убила.
— А ты как думаешь?
Анжела вздохнула в трубку.
— Я думаю, она сама себя чуть не убила. Она весь вечер заказывала. Я сидела рядом. Она официанту говорила: «Молодой человек, а что у вас самое дорогое? Несите». И на меня смотрела, довольная такая. Ей не еда была нужна, Марин. Ей нужно было, чтобы тётя Галя из Саратова увидела.
Марина села на подоконник.
— И увидела?
— Увидела, — мрачно сказала Анжела. — Тётя Галя теперь всему Саратову рассказывает.
Через неделю позвонили из больницы — не ей, конечно, а Сергею, но Сергей позвонил ей. Валентину Марковну выписывали. Гипертонический криз, ничего катастрофического, рекомендации, таблетки, наблюдение у терапевта. И ещё: ей нельзя волноваться, нельзя нервничать, нельзя, нельзя, нельзя.
— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Сергей. — Не по телефону.
Они встретились в кофейне у метро, на нейтральной территории. Он похудел за десять дней — не романтически, а нездорово, лицо стало серым. Жил у Игоря на диване. Часы из ресторана не выкупил.
— Я платить буду по расписке, — сказал он, размешивая сахар. — Пятьдесят в месяц. Год и месяц.
— С какой зарплаты? У тебя выходит шестьдесят.
— Я вторую работу нашёл. По выходным, на складе. Игорь устроил.
Марина смотрела на него и пыталась понять, что чувствует. Жалости не было. Торжества тоже не было. Было что-то вроде уважения — маленькое, неудобное, не вовремя.
— А мама? — спросила она.
Сергей поднял глаза.
— Мама считает, что платить должна ты.
— Ясно.
— Я ей сказал, что нет. — Он сказал это быстро, будто боялся, что передумает на середине фразы. — Прямо в палате сказал. Она заплакала. Сказала, что я её предал, что она мне всю жизнь отдала. Я вышел в коридор и стоял там час.
— И?
— И вернулся. И сказал ещё раз.
Марина отломила край круассана. Не потому, что хотела есть.
— Серёж, я тебя не пущу обратно.
— Я знаю.
— Дело даже не в семистах тысячах. Деньги я сохранила, они целы, я их не потратила. — Она посмотрела на него. — Дело в том, что ты три года выбирал не меня. И каждый раз тебе казалось, что это мелочь. Окна на даче — мелочь. Мой зуб — потерпит. Юбилей — ну надо же по-человечески.
— Я думал, ты потерпишь и в этот раз, — сказал он честно.
— Вот именно.
Он кивнул. Не спорил, не оправдывался, не просил. Допил кофе.
— Я тогда на развод подам сам, — сказал он. — Чтобы ты не бегала. Имущество делить не буду, там нечего, квартира твоя добрачная. Деньги на счёте — тоже твои, я в них не лез бы, если бы... — он не договорил.
— Не лез бы, — согласилась Марина.
Валентина Марковна пришла к ней сама. Через две недели, в субботу утром, без звонка. Марина открыла на цепочку — и увидела женщину, которую в последний раз видела на видео в сторис танцующей с официантом. Сейчас перед ней стояла невысокая, крепко сбитая шестидесятилетняя женщина в бежевом плаще, с сеткой мелких морщин и подкрашенными губами. Волосы уложены. Даже сейчас — уложены.
— Пустишь? — спросила она.
Марина сняла цепочку.
Они сели на кухне. Валентина Марковна оглядела квартиру, задержалась взглядом на пустой вешалке в прихожей и на светлом прямоугольнике на обоях, где висела фотография.
— Чаю не предлагай, — сказала она. — Мне сейчас нельзя крепкое.
— У меня травяной.
— Тем более не надо.
Помолчали. Валентина Марковна расстегнула плащ, но не сняла.
— Я не прощения пришла просить, — сказала она наконец. — Ты уж извини. Я в этом не сильна.
— Я и не ждала.
— Я деньги пришла отдать.
Она достала из сумки конверт и положила на стол. Не тонкий, но и не толстый.
— Сто двадцать тысяч. Больше нет. Это с моей книжки, я на похороны копила. — Она сказала это буднично, без нажима. — Отдай Серёже, пусть в ресторан внесёт. Мне он не берёт. Гордый стал.
Марина смотрела на конверт.
— Валентина Марковна, зачем вы это заказывали?
Старуха — а она вдруг стала выглядеть именно старухой — усмехнулась и посмотрела в окно.
— Галка моя двоюродная сестра. Мы с ней с четырёх лет. Она за инженера вышла, я за пьяницу. У неё дети в Москве, квартира в Саратове трёхкомнатная, зубы новые. А у меня Серёжка и всё. — Она поправила рукав. — Она мне сорок лет по телефону рассказывает, какие у неё зятья. Я думала: один раз. Один раз в жизни пусть посмотрит.
— И как? Посмотрела?
— Посмотрела, — Валентина Марковна кивнула. — Теперь всему Саратову рассказывает.
Она сказала это без слёз, без надрыва, ровно тем же тоном, каким говорила про травяной чай. И Марина вдруг поняла, что жалеет её — не как жертву, а как человека, который просчитался и знает, что просчитался, и от этого не легче.
— Я вас не прощу, — сказала Марина. — Просто чтобы вы понимали.
— И не надо. — Валентина Марковна встала, застегнула плащ. — Ты только одно пойми, девочка. Я его таким сделала. Не ты. Я. Он с четырнадцати лет мне тапки носил и деньги отдавал, потому что я плакала. Я плакать умею. — Она посмотрела Марине прямо в глаза, и взгляд был неприятно ясный. — Ты не думай, что ты его исправила. Ты его просто отпустила. Дальше он сам.
Она пошла к двери. У порога остановилась.
— Хороший замок поставила. Дорогой?
— Дорогой.
— Правильно.
Дверь за ней закрылась мягко — новая, тяжёлая, с четырьмя оборотами.
Конверт Марина Сергею не отдала. Она отвезла его в ресторан сама, в понедельник, и попросила Артёма зачесть в счёт долга. Артём пересчитал, выписал приходный ордер, сделал отметку в расписке.
— Передумали? — спросил он.
— Нет, — сказала Марина. — Это не мои деньги.
Он посмотрел на неё, но уточнять не стал. Профессия у него была такая — не уточнять.
Развод оформили через три месяца. Без суда, без имущественных споров, за пятнадцать минут в загсе. Сергей пришёл в костюме — единственном, в котором ходил на собеседования. Марина в джинсах.
— Я долг за полгода закрою, — сказал он на крыльце. — Взял ещё смены.
— Хорошо.
— Марин. — Он потоптался. — Ты меня когда-нибудь простишь?
Она подумала.
— Не знаю. Не сегодня.
— Ну, я подожду.
— Не жди, — сказала она. — Это как раз то, чем ты всю жизнь занимаешься. Ждёшь, что кто-нибудь решит.
Он засмеялся — коротко, невесело, но по-настоящему.
Деньги на дом Марина не тронула. Осенью она внесла первоначальный взнос — не за дом с яблонями, а за маленький участок с недостроем в сорока минутах от города. Дешевле, скромнее, но на её имя и на её условиях. Первое, что она там сделала, — вставила в бытовку нормальную дверь с нормальным замком, хотя воровать в бытовке было решительно нечего.
Сосед по участку, дядька в шапке-ушанке посреди сентября, наблюдал за этим с интересом.
— От кого запираешься-то? Тут и людей нет.
— Привычка, — сказала Марина и повернула ключ на четыре оборота.
