На юбилее свекровь швырнула мои вещи в прихожую и отдала спальню золовке. Через 20 минут в зал вошли трое. — Лена, соли мало. Ты рыбу вообще солила перед тем, как в духовку ставить?
Я пододвинула солонку ближе к её локтю: — Солила. Врачам положено помнить про давление гостей. — Ой, брось больничные замашки, — вздохнула Римма Львовна. — Пашенька, налей морса. Ларочка с дороги голодная, ей калории нужны.
Павел поднялся с графином:
— Мам, морс сам делал. Лена только клюкву докупила. — Покупная клюква кислит, — отрезала свекровь. Лариса ковыряла оливье. Пятилетний Тимур уронил ложку на паркет.
— Вытри ему руки, — бросила свекровь. — Лена у нас пылинки сдувает. Детей-то нет, живёт для себя: работа, дежурства. А семья — это когда горой друг за друга. У Ларочки семья, двоих тянет. Я подняла упавшую ложку мальчика, вытерла полотенцем и положила перед ребёнком:
— Лариса, суп греть не будем, сразу горячее подавать? Золовка быстро глянула на мать: — Как мама скажет.
— Ты теперь хозяйка положения, привыкай! — заявила свекровь. — Паша, скажи сестре. Павел замялся:
— Мам, ну сели же праздновать. Давайте тост за юбилей. Шестьдесят восемь лет человеку! — Вот выпьем за то, чтобы в этой квартире наконец зазвучал детский смех, — подняла бокал свекровь. Дядя Коля из Тулы крякнул, опрокинув стопку:
— Хорошая квартира у вас, Пашка. Потолки под четыре метра, лепнина. Тесть расщедрился, ничего не скажешь. — Папа военный человек, он порядок ценит, — спокойно заметила я, глядя на дубовую консоль, где лежал тяжёлый латунный ключ с армейским кожаным брелоком. Римма Львовна опустила рюмку:
— Порядок хорош для людей. А когда на двоих сто метров, пока родня по углам мыкается — это эгоизм, Леночка. Натуральный эгоизм. Я промолчала, встала и унесла пустые салатники на кухню. Павел зашёл следом, прикрыв дверь: — Лен, ну ты можешь лицо попроще сделать? У матери юбилей.
— Лицо у меня нормальное, Паша. Просто три операции за вчерашние сутки. — Все работают! Ларисе за однушку тридцать пять тысяч отдавать надо, а алиментов кот наплакал. Откуда деньги? — Мы три месяца назад закрыли её кредитку на восемьдесят тысяч, — напомнила я.
— Это была помощь сестре! Ты не обеднела: ставка заведующей, надбавки, консультации. — Деньги были отложены на замену стояков отопления.
— Подождут твои стояки! Мама права: мы тут вдвоём ходим, эхо гуляет. Кабинет пустует, там только книжки твои. — Этот кабинет мой отец оборудовал под себя, когда выходил в отставку.
— Твой отец пять лет на даче под Звенигородом живёт! — в голосе Павла звенело раздражение. — Квартиру он тебе подарил десять лет назад на свадьбу: «Живите, дети, расширяйтесь». Мы семья или нет?
Я вспомнила тот банкет. Отец действительно сказал: «Живите, дети».
Но дарственную оформлять не стал — оформил бессрочный договор безвозмездного пользования, зарегистрировал в Росреестре обременение и убрал папку в сейф.
— Ты с сестрой уже о чём-то договорился? — спросила я.
Павел снял с подоконника телефон, посмотрел на экран и положил обратно, экраном вниз.
— Я сказал, что место есть. И что в трудной ситуации мы поможем. — А мне когда собирался сказать? — Вот говорю. Ты сразу начинаешь так, будто я чужих людей с улицы привёл.
На плите стоял сотейник с соусом. Я убавила огонь: сливки уже поднимались по краям, ещё немного — и пришлось бы отмывать плиту. Павел следил за моей рукой с таким выражением, словно я нарочно занималась ерундой, пока он пытался объяснить что-то важное.
— На сколько они собираются? — Пока Лариса не выправится. — Это сколько? — Лен, откуда я знаю? Работу получше найдёт. С долгами разберётся.
Телефон завибрировал. Павел взял его почти с облегчением.
— Да. Со двора въезд. К четырём, как договаривались… Я встречу.
Он вышел из кухни прежде, чем я успела спросить, кого он собрался встречать. Я выключила соус и пошла следом.
Риммы Львовны за столом уже не было. Из спальни доносился стук ящиков.
Дверь стояла настежь. На нашей кровати лежала раскрытая дорожная сумка Ларисы, рядом — детская пижама с экскаватором. Свекровь вынимала из комода мои вещи и складывала на локоть. Лариса держала пустой пакет.
— Что вы делаете? — Место освобождаю. У тебя тут целый склад, Леночка. Ларочке даже бельё положить некуда.
Я подошла к комоду и придержала следующий ящик.
— Закройте, пожалуйста. — Да не стой ты над душой. Вам в кабинете вполне достаточно. Паша туда постель перенесёт. А здесь дети будут и Лариса. Тут потише.
У Ларисы дёрнулась щека.
— Мам, я сама могу… — Ты сядь, у тебя спина. Леночка у нас всё равно на работе пропадает.
Римма Львовна обошла меня с охапкой одежды. Я подумала, что она положит её на кресло в прихожей, но свекровь швырнула всё поверх моей рабочей сумки. Брюки остались на ней, две блузки соскользнули на пол.
— Вот, разберёшь. И девочке надо нормальное место для уроков. Она уже большая.
Ася, двенадцатилетняя дочь Ларисы, стояла у двери зала. В одной руке телефон, в другой недоеденный кусок хлеба. Посмотрела на вещи, потом на меня и медленно убрала хлеб за спину.
Я подняла блузки. На светлой полосе поперёк кармана отпечаталась грязь с колёс моей сумки.
— Римма Львовна, больше мои вещи не трогайте. — Господи, сколько важности из-за тряпок! Их тебе никто не портит.
Павел подошёл, присел за спортивными брюками, которые свалились следом.
— Мам, ну зачем на пол-то? — А куда? Она в проходе встала. — Лена, дай сюда. Я отнесу.
Он хотел взять у меня блузки.
— Куда? — В кабинет пока. — Обратно в спальню.
Павел выпрямился. В руках у него висели мои брюки, и от этого разговор выглядел особенно нелепо.
— Мы можем спокойно решить? — Можем. Для этого надо было сначала со мной поговорить.
Римма Львовна громко вздохнула и повернулась к Ларисе:
— Всё. Не обращай внимания. На голодный желудок нервы у всех. Пошли, горячее остывает.
Она прошла в зал. Лариса за ней не двинулась.
— Лен, Паша сказал, вы обсуждали. — Мы обсуждали твою кредитку. — Нет, я про комнаты. — Комнаты мы не обсуждали.
Золовка посмотрела на брата. Он отвёл глаза к раскрытому комоду.
— Я говорил, что кабинет можно освободить. Лена, ты же не сказала, что категорически против. — Ты сказал, что в нём только книжки. Минут десять назад.
Из зала донёсся голос дяди Коли:
— Ну что вы там, а? За стол идите. Римма, скажи тост, что ли.
Римма Львовна ответила ему вполголоса, но слово «капризы» я расслышала.
Я положила одежду на кровать, застегнула Ларисину сумку и поставила возле двери. Потом убрала свои вещи в комод. Руки слушались плохо: трижды не могла попасть в ящик свёрнутой футболкой, хотя ничего сложного там не было. Павел стоял рядом и говорил, что мать не хотела меня обидеть. Лариса молчала.
В какой-то момент я попросила обоих выйти. Не хлопнула дверью, даже не закрыла её. Мне нужно было хотя бы несколько минут никого не слушать.
Через двадцать минут после того, как мои вещи оказались в прихожей, в зал вошли трое.
Первый мужчина держал перед собой пластиковый ящик, из которого торчала настольная лампа. Двое других несли небольшой письменный стол, обмотанный плёнкой. На столешнице под плёнкой виднелись наклейки.
— Здравствуйте. Куда ставить? — спросил первый. — И кровать куда собирать будем?
Ася встала с дивана.
— Это мой стол.
Павел вышел им навстречу:
— Пока сюда, к стене. Кровать в комнату направо.
Мужчины развернулись к спальне. Я встала в дверях.
— Подождите, пожалуйста. Ничего собирать не надо.
Тот, что держал ящик, посмотрел на Павла:
— У нас сборка в заказе. — Сейчас разберёмся, — быстро сказал муж.
На столе между салатниками лежала пачка свечей для торта. Дядя Коля всё ещё держал рюмку. Римма Львовна первой справилась с заминкой:
— Мальчики, проходите. Там уже всё готово. Тимурка, отойди, людям работать надо.
Тимур побежал к ящику и полез в него обеими руками.
— Моего робота привезли?
Лариса потянула его к себе.
— Потом, Тима.
Я посмотрела на Павла:
— Это и есть твоя доставка? — Лен, не надо при людях.
Он произнёс это тихо, почти просительно. Я тоже не повысила голос.
— Когда ты заказал машину? — Какая разница? — Когда? — В среду.
В среду я звонила ему из ординаторской и спрашивала, сколько человек будет у матери на празднике. Он назвал десятерых. Сказал, что рыбу лучше взять без костей, потому что Тимур в прошлый раз подавился и испугался. Про грузовую машину, детскую кровать и нашу спальню не сказал ничего.
— Увозите обратно, — сказала я.
Мужчина с ящиком покачал головой:
— Вы с заказчиком определитесь. У нас следующий адрес. Ожидание уже идёт.
— Я заказчик, — сказал Павел. — Подождите пять минут.
Он взял меня за локоть, собираясь вывести из зала. Я высвободила руку.
— Лена, вещи уже привезли. — Я вижу. — Им куда теперь?
Лариса прижала Тимура к своему боку.
— Ключи у меня ещё, — сказала она. — Хозяйка квартиру первого принимать будет. — Ларис, не начинай и ты, — бросил Павел. — Я ничего не начинаю. Я говорю, ключи есть.
Римма Львовна отодвинула стул так резко, что ножка скрипнула по паркету.
— Паша, ты мужчина или кто? В своём доме слова сказать не можешь? — Это не его дом, — ответила я. — Квартира принадлежит моему отцу.
Свекровь посмотрела на меня, потом на Павла.
— В каком смысле? На свадьбе при всех… — Мам, я знаю, на ком квартира, — перебил он. — Не надо сейчас.
Он знал. Просто за десять лет привык произносить «нам подарили», а я не поправляла. Мне тоже не хотелось всякий раз объяснять гостям устройство нашей жизни.
— Так позвони Борису Андреевичу, — сказала Римма Львовна. — Он нормальный человек. Он поймёт. — Мама, хватит.
Павел впервые за весь день сказал это жёстко. Свекровь села, но губы у неё продолжали двигаться.
Грузчики поставили Асин стол у стены. Один достал телефон, второй попросил показать, где можно вымыть руки. Они везли мебель, у них была работа, следующий заказ и понятный счётчик ожидания. Никто из них не собирался определять, кто в нашей семье прав.
Лариса наклонилась к дочери:
— Ась, оденься пока. — Мы обратно? — Да. Пока обратно.
Девочка сунула телефон в карман, взяла брата за руку и увела в прихожую. Не спросила про спальню, про стол, про то, почему взрослые передумали. Только вернулась через минуту за своим хлебом, который оставила на краю тарелки.
От этого мне стало хуже, чем от всех слов свекрови.
Павел тоже смотрел на Асю. Потом повернулся ко мне:
— Можно было хотя бы до утра. — У них оплачено жильё. Ты отвезёшь их туда. — А если бы не было? — Ты знал, что оно есть.
Он промолчал. Ему хотелось говорить о сестре с детьми на улице. Возвращаться в её же квартиру, за которую уже заплачено, было обидно и дорого, но это была другая история.
Лариса сама подошла к грузчикам:
— Обратно на тот адрес, откуда забирали. Поднимать придётся. — Тогда пересчитаем. — Паша оплатит.
Брат резко посмотрел на неё.
— А кто? — спросила она. — Ты же сказал, всё устроил.
Римма Львовна стала собирать подаренные ей пакеты. Дядя Коля неловко кашлянул и предложил помочь со столом, но грузчик попросил его отойти. В прихожей было тесно. Гости искали свои куртки, Тимур не хотел натягивать ботинки, свекровь требовала не сминать упаковку от пледа.
Я принесла Ларисину сумку из спальни. Она взяла её у меня за обе ручки.
— Ты не могла мне позвонить? — спросила я. — Я с Пашей говорила. — А собиралась в мою спальню. — Я не знала, что в спальню. Мама уже тут сказала.
Это было похоже на правду. Когда свекровь вынимала мои вещи, Лариса стояла с пакетом и не понимала, куда себя деть. Но пакет держала.
— Про кабинет знала? — Знала.
Она поправила молнию на сумке, хотя та была застёгнута.
— Я думала, тебе неудобно самой предлагать. Что это Пашина родня, он и должен решать.
Мне хотелось спросить, кто именно подсказал ей такую удобную мысль. Я не спросила.
— У меня за жильё тридцать пять, — продолжила она. — Асю к зубному надо. У Тимки обувь на месяц хватает. Паша сказал: хватит по чужим квартирам деньги раздавать, поживёшь у нас, выдохнешь. Я и выдохнула.
Лариса посмотрела в сторону прихожей, где мать застёгивала Тимуру куртку.
— Маме я ещё в пятницу сказала, что надо с тобой отдельно поговорить. — И? — Она сказала, вы сами между собой разберётесь.
Я верила, что ей хотелось именно выдохнуть. Не отобрать у меня жизнь, не унизить при гостях. Получить комнату, перестать считать до зарплаты и хоть раз не выбирать между двумя нужными покупками. Только почему-то для этого меня заранее никуда не включили.
— Лариса, я не согласна жить вместе. — Я поняла.
Сказала сухо, без благодарности за прежнюю помощь и без извинений. Она была зла на меня. Возможно, на брата тоже, но уезжать ей пришлось после моих слов.
Когда вынесли стол, Павел ушёл с грузчиками рассчитываться. Римма Львовна задержалась у двери.
— Хороший мне праздник устроила. — Ваши цветы, — сказала я и протянула ей букет.
Она не взяла. Дядя Коля забрал цветы вместо неё и вывел свекровь на площадку.
Павел вернулся поздно вечером. Я уже убрала со стола. Рыбу разложила по контейнерам, часть салатов выбросила: они несколько часов простояли в тепле. До торта никто так и не добрался.
Муж снял куртку, вымыл руки и молча открыл посудомоечную машину. Поправил две тарелки, стоявшие слишком близко. Я всегда ставила их так, когда торопилась, а потом жаловалась, что не отмылись.
Он не был человеком, который десять лет только лежал на диване и командовал. Забирал меня после ночных дежурств, ходил за продуктами, без напоминаний платил за коммунальные услуги. Морс он действительно сделал сам. Накануне я уснула, пока у него на кухне кипела вода, и проснулась уже под одеялом, хотя собиралась лишь прилечь на десять минут.
Поэтому мне и было так трудно смотреть на него сейчас.
— Все доехали? — спросила я. — Доехали. — Дети поели? — У них дома суп был.
Он достал из холодильника контейнер с рыбой, но сразу поставил обратно.
— Я матери сказал, чтобы к твоим вещам больше не прикасалась. — Спасибо.
Павел поморщился.
— Не надо этим голосом. — Другого пока нет.
Он сел напротив.
— Лена, я понимаю, что всё некрасиво получилось. — Когда должно было получиться красиво? В среду? В пятницу? Или когда кровать собрали бы?
Он потёр ладонью подбородок.
— Я хотел поговорить. Ты приходила никакая. Я начинал про Ларису, ты сразу: кредитка, трубы, опять деньги. — Потому что это всё есть. — Знаю я.
Из крана капало. Павел поднялся и довернул ручку. Снова сел.
— Я ей ещё пятнадцать в месяц обещал, — сказал он.
Я посмотрела на него.
— Когда? — До этого. Когда она работу меняла. У неё первые месяцы там меньше выходит. — Уже переводил? — Один раз. — Из каких денег? — Из своих. Не надо меня совсем уж…
Он не договорил.
У нас не было единого кошелька. Мы договорились, кто что оплачивает, а крупные расходы обсуждали отдельно. Во всяком случае, я думала, что обсуждали. Деньги на трубы лежали у меня, но сумму мы откладывали вместе: я больше, Павел меньше. Когда закрывали Ларисину кредитку, он сказал, что быстро восстановим. Потом понадобились зимние шины. Потом что-то ещё.
— Значит, будешь помогать ей дальше, — сказала я. — А на что мы жить будем, если я и туда, и сюда? — Ты обещал ей пятнадцать. — Я думал, если они переедут, уже не придётся. Всё равно продукты берём, готовим. На троих больше не так уж…
Он осёкся.
Я вспомнила его слова на кухне: ставка заведующей, надбавки, консультации. Он перечислил их уверенно, как человек, который уже посчитал.
— Ты решил, что я подхвачу остальное. — У тебя доход больше. — У меня работы больше, Паша.
Он отвернулся. С этой фразой ему спорить не хотелось, но согласиться означало признать, что дополнительные люди в квартире тоже достались бы мне не бесплатно. Кто-то должен был бы покупать еду, стирать постельное бельё, выслушивать, почему я сплю днём, когда ребёнку негде поиграть. Мы даже до этих вопросов не дошли. Римма Львовна уже успела распорядиться моей кроватью.
— Почему ты не спросил прямо? — сказала я. — Потому что ты бы отказала.
Он ответил сразу. Потом посмотрел на меня и добавил:
— Может быть. Я не знаю.
Я знала, что отказала бы. Предложила бы помочь Ларисе посчитать расходы, поискать другой вариант, ещё что-нибудь. Мы, вероятно, поссорились бы. Но я не пошла бы выбирать рыбу для праздника, на котором меня собирались переселять.
Павел встал.
— Я не мог ей сказать: выкручивайся сама. — А мне смог ничего не сказать.
Он опёрся руками о спинку стула.
— И что теперь? Мне перед всеми на колени встать?
Я устала так, что даже злиться толком не получалось.
— Я хочу жить отдельно. — Лена… — Я серьёзно.
Он долго смотрел на меня, будто пытался определить, сколько ещё надо подождать, чтобы можно было вернуться к разговору про мать, её возраст и испорченный праздник.
— Это твой отец решил? — Папа вообще не знает, что здесь было. — Конечно. Квартира его, и всё сразу просто.
Я не стала доказывать, что мне непросто. Не смогла бы доказать ни ему, ни Римме Львовне. У меня были сто метров, хорошая зарплата и ни одного ребёнка. В их расчёте этого хватало, чтобы мои затруднения не учитывать.
— Я не прошу тебя съезжать за час. Но спать вместе с тобой я не хочу.
Павел отвёл глаза. Потом прошёл в спальню, взял подушку и ушёл в кабинет. Там стоял узкий раскладной диван. Когда к нам приезжал отец, он иногда на нём ночевал, хотя я всегда предлагала поменяться.
Ночью я слышала, как Павел несколько раз вставал. Скрипнула дверь шкафа, потекла вода в ванной. Обычно я спросила бы, что случилось, не болит ли что-нибудь. В этот раз лежала молча.
Утром он собрал сумку и уехал к матери.
Отцу я позвонила после обеда. Рассказала без подробностей про блузки и соль. Сказала, что Павел договорился поселить сестру с детьми, меня не спросил, теперь мы будем жить отдельно.
Отец помолчал.
— Я приеду? — Не надо пока. — Он тебе что-нибудь говорил? Угрожал? — Пап, нет. Мы разговаривали.
Я услышала, как отец выдохнул.
— Лена, я тогда ведь… — Не надо про «тогда». Пожалуйста.
Он замолчал. В этом тоже был мой отец: ему трудно давалось не закончить фразу, если он считал себя правым.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Не буду.
Лариса написала через два дня. Хозяйка согласилась оставить её в квартире. Павел обещанные пятнадцать перевёл.
«За переезд он заплатил, если что», — добавила она.
Я перечитала эти три слова: «если что». Будто мы с ней продолжали спор, в котором каждая собирала свои подтверждения. Ответила только, что сообщение получила.
Римма Львовна не звонила. От дяди Коли пришла фотография забытого у нас футляра от очков и просьба посмотреть под диваном. Футляр нашёлся. Павел забрал его вместе с обувью.
В квартире не стало сразу легко. По вечерам я ловила себя на том, что прислушиваюсь к лифту. Несколько раз набирала мужу сообщение по привычке, потом стирала. Однажды обнаружила в холодильнике банку морса и разозлилась так, что пришлось сесть. Он был вкусный. Именно такой, какой я любила: без плавающих шкурок и не слишком сладкий.
Я не хотела, чтобы десять лет превратились в одну сцену у комода. Но и сделать вид, что этой сцены не было, не могла. Особенно когда вспоминала, как спокойно Павел показал грузчикам на спальню. После всего, что я успела сказать.
Через неделю он попросил приехать поговорить. Я согласилась.
Он пришёл без цветов. Это было хорошо: я не знала бы, куда их поставить и что с ними делать. На нём был свитер, который я покупала ему прошлой осенью. В рукаве разошлась маленькая петля. Я заметила и поймала себя на желании сразу найти нитку.
— Лариса остаётся там, — сказал он. — Я буду доплачивать. Маме объяснил, что больше никаких переездов. — Хорошо. — Она к нам пока приезжать не будет.
Я посмотрела на него. Павел поправил:
— К тебе.
Мы сидели в зале, где неделю назад стоял Асин стол.
— Лена, я признаю, что надо было сначала договориться. — Ты знал это и раньше. — Да. Знал.
Он не стал добавлять про мою усталость или материнский день рождения. За это я была ему благодарна, хотя сказать вслух не смогла.
— Я хочу вернуться, — произнёс он. — Мы можем нормально жить. Я всё отменил.
Я почти физически почувствовала, как легко было бы сейчас согласиться. Он разберёт сумку, поправит дверцу кухонного шкафа, которую давно собирался подтянуть. Вечером мы включим сериал, и можно будет хотя бы на час перестать думать.
— Я не хочу снова жить с тобой, Паша.
Он сел глубже в кресло.
— Ты уже решила? — Да. — Совсем? — Я хочу развестись.
Павел смотрел в сторону стола. Я не торопила его. Мне самой понадобилась неделя, чтобы произнести это и не добавлять следом что-нибудь успокаивающее.
— Из-за одного раза, — сказал он наконец.
Я могла бы напомнить ему про восемьдесят тысяч, про другие разговоры и про то, как всё чаще соглашалась лишь потому, что на спор не оставалось сил. Но я не собиралась составлять перечень за десять лет. Он и без перечня знал, что случилось.
— Для меня этого оказалось достаточно.
Павел встал и пошёл в спальню за оставшейся одеждой. Я осталась в зале. Он сам снимал вещи с вешалок, складывал их в привезённую спортивную сумку. Несколько раз выходил спросить, где зарядка от старого телефона, не видела ли я серый ремень. На эти вопросы я могла отвечать.
У двери он задержался.
— Ты только Ларисе пока не говори про развод. Она решит, что это из-за неё.
— Я ей звонить не собиралась.
— Я сам скажу. Потом.
Он взялся за ручку, но не открыл.
— Только не знаю как.
Я тоже не знала. И впервые за этот разговор не стала помогать ему подобрать слова.
