— До вечера уберись. Покупателям твой запах здесь ни к чему.
Сын поставил материну сумку за калитку. Следом вынес пакет с лекарствами и комнатные тапочки.
Мария Павловна стояла на крыльце в синей кофте. Не сразу поняла, что тапочки лежат в грязи.
— Серёжа, это мой дом.
— Был бы твой — сама бы крышу чинила. Я сюда столько вложил.
За пять лет он сменил один смеситель. Деньги на крышу мать отдала ему ещё весной. Через месяц сын приехал на другой машине.
Теперь у него были долги. Мария Павловна знала: звонят по ночам, требуют вернуть. Но о продаже дома услышала только сегодня.
— Я ничего не подписывала.
— Подпишешь. Задаток я уже взял.
Он бросил на стол ручку.
Накануне мать отказалась отдать ему последние сбережения. Сказала, что оставила на зиму и лечение. Сергей тогда спокойно ответил: «Ну, сама выбрала».
Теперь она поняла, что именно.
— Куда мне идти?
— К соседке своей. Ты же ей всё время помогаешь. Вот пусть и отблагодарит.
Он начал снимать со стены фотографии. Одну уронил. Под стеклом была молодая Мария Павловна среди школьников — её первый выпуск.
— Хлам этот покупатели не возьмут.
Она присела собрать осколки. Сын шагнул через неё, вынес на крыльцо стул.
— Посиди пока здесь. И при людях не устраивай.
Когда у ворот остановилась машина, Мария Павловна всё ещё держала разбитую рамку. У рукава тянулась нитка: зацепилась кофтой за гвоздь и даже не заметила.
Из машины вышел мужчина с папкой.
Сергей поспешил к нему:
— Вот, мама уже собрана. У неё всё согласовано.
Мужчина посмотрел на сумку у калитки. Потом на женщину с фотографией в руках.
Он перестал слушать Сергея. Подошёл к крыльцу, присел перед Марией Павловной.
— Посмотрите на меня, пожалуйста.
Мария Павловна подняла глаза. Мужчине было лет пятьдесят, куртка на локтях вытерлась. Смотрел он внимательно и спокойно, как фельдшер на вызове.
— Улыбнитесь.
— Что?
— Улыбнитесь. И руки поднимите. Обе.
Она не поняла, зачем это, но послушалась. Так она когда-то слушалась методистов из районо: раз проверяют, значит, надо. Подняла руки, в одной так и осталась рамка. Улыбка получилась кривая, но от растерянности, а не от болезни.
— Как вас зовут?
— Мария Павловна.
— А сегодня какой день?
— Вторник.
Мужчина кивнул и выдохнул.
— Извините. Отец у меня вот так же сидел на крыльце. Держал газету и молчал. Мы думали, устал. А у него инсульт был, три часа так просидел.
Сергей стоял у нижней ступеньки и улыбался, как улыбаются продавцы, когда покупатель долго разглядывает ценник.
— Олег Николаевич, с мамой всё нормально, она просто переживает. Переезд, сами понимаете.
— Понимаю. — Олег поднялся и отряхнул колено. — Мария Павловна, вы дом продаёте?
Сергей быстро заговорил: доверенность почти готова, мама в курсе, на сделку приедет, просто возраст, нервы. Олег на него даже не обернулся.
— Я вас спрашиваю.
Мария Павловна посмотрела на калитку. Там стояла сумка, рядом пакет с лекарствами. Сверху лежала коробка таблеток от давления, она купила её вчера в райцентре и ещё не открыла.
— Нет, — сказала она. — Не продаю.
Олег открыл папку. Там лежала выписка из реестра и под скрепкой расписка, написанная от руки.
— Я выписку заказал, увидел, что собственник вы. Ваш сын сказал, что мама согласна, а сама подпишет при сделке. Я ещё думал: что ж мама ни разу трубку не взяла. — Он закрыл папку и наконец повернулся к Сергею. — Двести тысяч. Когда?
— Олег Николаевич, давайте без горячки. Мама подумает. Ей просто время нужно.
— Мне не нужно, чтобы она думала. Деньги верни.
— Они в обороте.
— До пятницы. В пятницу не будет — пишу заявление. Ты продавал чужой дом и взял за него деньги. Как это называется, я не придумывал.
У Сергея дёрнулась щека. Он хотел что-то сказать, но промолчал и только сунул руки в карманы.
Олег пошёл к машине. У калитки остановился, поднял сумку Марии Павловны и поставил её по эту сторону забора, на сухое. Пакет с лекарствами переставил туда же. Тапочки трогать не стал. Машина развернулась на узкой улице, задела колесом Нинину канаву и уехала.
Сергей постоял ещё минуту. Потом поднялся на крыльцо, взял со стола ручку и повертел её в пальцах.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
— Сказала правду.
— Правду она сказала. — Он засмеялся, но как-то нехорошо, отрывисто. — Мне теперь двести тысяч откуда брать? Ты знаешь, кому я ещё должен? Ты вообще представляешь, что это за люди?
— Не представляю. Ты не рассказывал.
— У тебя есть деньги. Ты сама вчера сказала.
— На зиму. И на лечение.
— Какая зима, мам? Меня посадят, вот тебе и зима!
Он швырнул ручку обратно на стол. Ручка скатилась и упала в щель между досками. Сергей сбежал с крыльца, хлопнул калиткой так, что с забора слетела Нинина кошка, и уехал на той самой машине. Она была серебристая, с тонированными стёклами. Весной Мария Павловна в неё так и не села, всё отказывалась.
Фотографии остались лежать на диване стопкой, лицом вниз.
Минут через десять пришла Нина. Видно было, что смотрела из-за своих георгинов с самого начала и ждала, пока отъедет машина. Ни о чём не спрашивая, она подняла из грязи тапочки, унесла их к себе и вернулась уже с мокрыми, отмытыми, завёрнутыми в газету.
— Пусть на печке посохнут. Я всё слышала, Маш.
— Ну и слава богу. Пересказывать не надо.
Нина села на стул, который Сергей вынес для матери, и посидела, ничего не говоря. Мария Павловна вынесла веник и стала заметать стекло.
— Отдашь ему? — спросила наконец Нина.
— Не знаю.
— Отдай. Посадят — потом всю жизнь передачи возить будешь. У меня брат сидел, я знаю, что такое эти передачи. Десять лет на автобусе в Тамбов ездила. — Нина помолчала. — Хотя своему я бы не дала. Да мой и не попросит, тюфяк он у меня. Только дом не продавай. Тёмке в мае экзамен, кто его будет готовить? Я с ним эти уравнения сама не осилю.
— Не продам, Нин.
— Ну и вот. — Нина встала. — Ночевать ко мне пойдёшь?
— Зачем? Я дома.
Ночью позвонили с незнакомого номера. Мужской голос, очень вежливый, спросил Марию Павловну и сообщил, что сын указал её как контактное лицо. Она нажала красную кнопку. Через двадцать минут позвонили с другого номера. Она выключила звук и положила телефон экраном вниз, как фотографии.
Заснуть так и не получилось. Она перевернула фотографии и разложила их на столе. Первый выпуск, девяносто первый год. Без стекла снимок стал казаться тоньше, будто бумага. Двадцать шесть человек. Она помнила почти всех: Свиридова, которая писала диктанты без единой ошибки и с ошибкой в фамилии; Колю Байбакова, у которого было три брата, и всех троих она тоже потом учила; Ларису, уехавшую в Германию. Себя в той шерстяной юбке она помнила хуже. Тогда ей было двадцать три, Серёжи ещё не было, а дом принадлежал её матери, и крышу на нём перекрывал отец.
В среду Сергей не позвонил. Она набрала его сама два раза, он не ответил. Пришла Нина, принесла молока и рассказала, что, по словам Галки с почты, «тот мужик на чёрной машине» ищет дом по всей округе, для отца, чтобы у реки и без лестниц.
В четверг утром Сергей приехал. Не шумел. Был небритый, в мятой рубашке, и от него пахло не перегаром, а бессонницей и дешёвым кофе с заправки. Сел на кухне, на своё старое место у холодильника.
— Ко мне вчера приходили. Домой. Соседка видела, теперь всему подъезду расскажет.
Мария Павловна поставила перед ним чашку.
— Мам, я не прошу всё. Двести. Олегу. Остальное я сам разрулю, правда. Я верну.
— Весной ты тоже вернуть собирался. За крышу.
— Ну крыша. Сделаю я тебе крышу.
Он сказал это без всякого выражения, как говорят «да-да» по телефону. Мария Павловна посмотрела на потолок в углу: там было рыжее пятно, похожее на карту Африки, за лето оно стало больше.
— Поедем вместе, — сказала она. — Я сниму и сама отдам Олегу Николаевичу.
— Зачем сама? Я отвезу.
— Нет.
— Ты мне не веришь?
— Нет.
Он отвёл глаза и уставился в чашку. Мария Павловна сама удивилась, как легко это у неё вышло. Короткое слово, будто ответ у доски.
В банке в райцентре была очередь. Сергей сел на лавку у двери и всё время смотрел в телефон. Девушка в окошке объяснила, что вклад закрывается досрочно, проценты пропадут почти полностью. Потом немного понизила голос:
— Мария Павловна, простите, я обязана спросить. Вас никто не заставляет снимать деньги? Может, вам звонили, сказали, что это для безопасности, или родственник попал в беду?
Мария Павловна оглянулась. Сергей сидел, сгорбившись, телефон держал обеими руками, как подросток.
— Родственник попал в беду, — сказала она. — Но это я сама решила.
Девушка подождала, не скажет ли она что-нибудь ещё, и стала оформлять. На вкладе было двести тридцать одна тысяча. Двести Мария Павловна взяла наличными, остальное оставила на карте. Пачку убрала во внутренний карман кофты и застегнула его на булавку, так же, как делала её мать.
Олег приехал через сорок минут и встал у банка. Пересчитывать стал в машине, не торопясь, шевеля губами. Сергей стоял снаружи и курил. Потом Олег достал из папки чистый лист и написал: получил от Марии Павловны такой-то двести тысяч рублей в возврат задатка, переданного Сергеем Николаевичем, претензий не имею. Расписался, поставил число и отдал лист ей, а не Сергею.
— Зря вы это, — сказал он.
— Может быть.
— Мой отец тоже отдал бы. — Олег помолчал. — Брату моему отдавал. Пока было что.
Порвал при них Сергееву расписку, кивнул и уехал.
Обратно ехали на серебристой машине. Внутри пахло ёлочкой-освежителем, на заднем сиденье валялись какие-то коробки. Мария Павловна сидела прямо и не прикасалась к подлокотнику.
— Машину продай, — сказала она где-то у поворота на Лебяжье.
— Она в кредите, мам. Кто её купит. Дешевле продам, чем должен.
Больше всю дорогу не разговаривали.
Дома она достала из шкафа тетрадь в клетку, из тех, что купила для Тёмы, аккуратно вырвала двойной лист и стала писать. Почерк у неё остался учительский, ровный, с наклоном, буква «д» с хвостиком вниз. Я, такой-то, паспорт, получил от матери, такой-то, денежные средства: сто восемьдесят тысяч рублей в апреле на ремонт крыши и двести тысяч рублей сего числа на возврат задатка. Обязуюсь вернуть. Дата. Подпись.
Ручку пришлось вытаскивать из щели между досками на крыльце вязальной спицей.
Сергей прочитал, хмыкнул и прочитал ещё раз.
— Ты серьёзно? Мать родная — и бумагу на сына?
— Подпиши.
— Ты ж понимаешь, что мне отдавать не с чего.
— Понимаю.
Он смотрел на неё, словно ждал, что она засмеётся или заплачет, и тогда станет понятно, как дальше себя вести. Она ничего такого не сделала. Сергей пожал плечами, расписался размашисто, через всю строчку, и отодвинул лист.
— Да хоть пожизненно.
— Ключи оставь.
Сначала он не понял. Потом снял с кольца два ключа, от дома и от сарая, и положил их рядом с распиской. Над ключом от сарая он задержался на секунду, будто вспоминал, что у него там лежит. Там лежали его удочки, ещё со школы.
В дверях обернулся.
— Мам. А если они к тебе приедут?
Сейчас это был не тот голос, каким он говорил «посиди пока здесь». Так он спрашивал в восемь лет, сломав руку: а больно будет, когда гипс снимают?
— Пусть приезжают, — сказала Мария Павловна. — Я им скажу, где ты живёшь.
Он постоял, пытаясь понять, шутит она или нет. Она и сама не знала. Сергей ушёл, калиткой на этот раз не хлопнул.
В субботу Нинин зять залез на крышу и залатал её рубероидом. Взял три тысячи, хотя хотел пять: Нина ему что-то сказала через забор. Сказал, что до весны дотянет, а дальше надо перекрывать целиком, иначе стропила сгниют. Мария Павловна записала это на обороте календаря рядом с телефоном: стропила, весна, перекрывать целиком. Под этим она посчитала, сколько останется от пенсии, если каждый месяц откладывать по пять тысяч. Получилось мало. Она обвела цифру и больше на неё не смотрела.
Фотографии повесила обратно на те же гвозди. Первый выпуск висел пока без стекла: в райцентре, в багетной мастерской, сказали ждать до среды.
Во вторник пришёл Тёма с тетрадкой. Сел туда, где сидел Сергей, у холодильника, потому что там было светлее. Решали квадратные уравнения. Посреди дискриминанта зазвонил телефон, опять незнакомый номер. Мария Павловна сняла трубку, послушала, как вежливый голос произносит её имя и отчество, и сказала:
— Я занята. У меня урок.
Положила телефон экраном вниз.
— Это кто? — спросил Тёма.
— Неважно. Ты почему минус потерял?
Тёма посмотрел на неё жалобно, как смотрят все девятиклассники. Ждал, что она сама покажет, где минус, и допишет.
— Ищи, — сказала Мария Павловна. — Я подожду.
