В первую брачную ночь в мою спальню вместо мужа пришел свёкр...
Стрелки старинных настенных часов медленно ползли к десяти вечера, отсчитывая последние мгновения перед самым сокровенным и волнительным событием в жизни каждой девушки — моей первой брачной ночью. Я сидела на огромной, роскошно застеленной кровати в полумраке чужой спальни, едва дыша от волнения и кутаясь в тяжелые шелка подвенечного платья. Сердце отбивало бешеный ритм, а в голове роились тысячи мыслей о будущем, которое вот-вот должно было начаться с приходом моего законного мужа. Каждая секунда ожидания тянулась бесконечно долго.
Вдруг в гнетущей тишине дома раздался резкий, леденящий душу скрип. Дверь моей комнаты медленно отворилась, и чья-то грузная, уверенная фигура переступила порог, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.
Когда я, набравшись смелости, подняла глаза и взглянула на вошедшего, у меня перехватило дыхание, а тело сковал неописуемый, парализующий ужас. Разум отказывался верить в происходящее, ведь передо мной стоял вовсе не мой молодой супруг Алексей, которого я так трепетно ждала. В спальню бесцеремонно ворвался его отец, мой свекор Виктор Сергеевич. Он был в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, едва держась на ногах. В его мутных, налитых кровью глазах не осталось ни капли человеческого рассудка или родственного уважения.
В тот миг он больше напоминал обезумевшего, обуянного дикой похотью зверя или грязного уличного маньяка, чем главу уважаемого семейства. Тяжело дыша и распространяя по комнате удушливый запах перегара, он медленно, шаг за шагом, приближался к моей кровати, затем грузно опустился на край матраса и впился в меня плотоядным, вожделеющим взглядом, от которого внутри все похолодело.
Даже в самом страшном кошмаре невозможно вообразить, каким чудовищным, извращенным насилием и моральным уничтожением этот человек подверг меня в ту злополучную ночь. Полностью растоптав мою девичью честь, только сегодня, спустя долгое время молчания и боли, я наконец нашла в себе смелость и душевные силы, чтобы сорвать маску приличия с этой семьи и искренне, до мельчайших подробностей, рассказать вам эту шокирующую, леденящую кровь драму, которая навсегда расколола мою жизнь на «до» и «после». Меня зовут Алина, и недавно мне исполнилось двадцать два года.
Возраст, когда жизнь кажется прекрасной, полной надежд и грандиозных планов. Я молодая, привлекательная, замужняя женщина, которую природа щедро наградила яркой внешностью. У меня редкий, очень нежный и светлый оттенок кожи, изящные черты лица, густые темные волосы и рост 163 сантиметра. Подруги в колледже часто с легкой завистью говорили, что мое телосложение безупречно и пропорционально, словно утонченная статуя, искусно высеченная из чистейшего белого мрамора великим скульптором.
Моя жизнь до замужества была абсолютно спокойной, размеренной и предсказуемой. Я росла в любящей традиционной семье среднего достатка. Мы никогда не роскошествовали, но жили в полном достатке, мире и гармонии в уютном квартале большого города. Я училась, радовалась каждому дню и строила планы на будущее. Однако в один роковой день в мою безоблачную жизнь внезапно, без предупреждения, ворвалась сокрушительная, безжалостная буря, которая в одно мгновение превратила все мое благополучие в руины.
Ослепленная первыми сильными чувствами, я потеряла способность здраво мыслить. Я была абсолютно и безоговорочно уверена, что встретила мужчину своей мечты и обрела ту самую настоящую, чистую любовь, о которой пишут в романах. Как оказалось, мир за пределами нашей городской квартиры жил по совершенно иным, жестоким законам. Родственники моего отца Анатолия и все жители нашей старой родовой деревни до сих пор находились во власти закостенелых, средневековых предрассудков и жестоких архаичных традиций. В их глазах любое проявление личной свободы, самостоятельный выбор спутника жизни, а тем более девичья влюбленность, клеймились как самый постыдный, несмываемый грех, позорящий весь род.
Как только деревенские старожилы и бдительные соседи прознали о моих тайных чувствах и встречах, их праведному гневу и ярости не было предела. Местные обыватели устроили моей семье самую настоящую, беспощадную социальную травлю. Нам плевали в спину, отказывались здороваться, распускали грязные слухи и буквально превращали каждый наш будний день в невыносимый кошмар.
Мой пожилой отец Анатолий, не выдержав колоссального ежедневного давления со стороны общества и опасаясь за безопасность семьи, принял твердое и бесповоротное решение как можно скорее выдать меня замуж за любого подходящего человека, чтобы раз и навсегда прекратить эти издевательства и смыть позор. Он категорически настоял на том, чтобы моя свадьба состоялась именно в том глухом, отрезанном от цивилизации селении, где он сам когда-то родился и вырос, где все чтили старые устои. Жениха для меня подобрали спешно, из числа местных деревенских парней, преследуя лишь одну-единственную цель: обелить репутацию нашей фамилии и спасти мнимую честь рода.
Видя слезы на глазах измученного отца и его подкосившееся здоровье, я сломалась и безропотно согласилась на этот принудительный, чуждый мне союз. Отказавшись от своих мечтаний, ровно через месяц после всего произошедшего была организована пышная свадебная церемония, сыгранная по всем деревенским канонам. Навсегда попрощавшись с родным городским домом и беззаботной юностью, я, облаченная в тяжелое свадебное сари, отправилась в дом своих новоиспеченных родственников.
В моих наивных девичьих грезах, несмотря ни на что, все еще рисовались светлые картины. Я верила, что смогу построить крепкую семью, заслужив уважение и искреннюю любовь со стороны свекра, свекрови и, конечно же, своего молодого супруга Алексея. По прибытии в деревню наше появление отпраздновали с огромным размахом. Местные жители встретили меня с распростертыми объятиями, улыбками и традиционными песнями, что немного успокоило мою встревоженную душу. До меня то и дело доходили лестные слухи от соседей: мой суженый Алексей — единственный долгожданный сын и наследник в этой весьма зажиточной и влиятельной по деревенским меркам семье. Мое сердце трепетало от робкого предвкушения счастья.
Когда наступил вечер, на часах было ровно десять. На деревню опустилась глухая ночная тьма, и я, оставшись одна в просторной супружеской спальне, замерла в ожидании прихода своего законного мужа. И вот спустя некоторое время тишину ночного дома разорвал резкий, бесцеремонный звук. Дверь спальни с грохотом распахнулась, и кто-то тяжелой поступью вошел внутрь. С трепетом надежды приподняв расшитый золотом край свадебной вуали, я буквально оцепенела от ужаса — кровь застыла в моих жилах. На пороге стоял вовсе не мой молодой муж Алексей, а хозяин дома, мой свекор Виктор Сергеевич. Он медленно, покачиваясь из стороны в сторону от выпитого алкоголя, сокращал расстояние между нами, уверенно направляясь прямо к постели.
При виде его грузной, нависающей фигуры меня сковал такой леденящий, дикий страх, что я не могла даже пошевелить пальцем. В моей голове хаотично роились панические, абсурдные мысли. Зачем этот пожилой человек пришел сюда в столь поздний, интимный час? Что ему нужно в комнате новобрачных? Пытаясь отгородиться от его липкого взгляда и защитить себя, я судорожно, трясущимися руками натянула плотную ткань вуали обратно на лицо, надеясь, что он одумается и уйдет. Однако мои надежды рухнули в секунду.
Едва переступив черту спальни, пьяный мужчина без лишних слов бесцеремонно опустился на край моей чистой супружеской постели, отчего матрас глубоко просел...
Я съехала к изголовью и вжалась спиной в резную спинку кровати. Колени упёрлись в подбородок, и тяжёлый подол сари собрался вокруг меня комом. Со двора всё ещё долетала музыка. Гости, которых не смогли развести по домам, допивали за длинными столами под навесом, кто-то фальшиво тянул под баян старую песню, и время от времени её перекрывал хохот. Тогда я подумала, что это спасение: столько людей рядом, стоит только крикнуть.
— Виктор Сергеевич, — проговорила я, и голос у меня был чужой, тонкий, как у девочки. — Где Алексей?
— Спит твой Алексей. — Он хмыкнул и потёр ладонью лицо. — Слабый он у меня. Три стопки, и под стол. Я его в летней кухне положил, пускай проспится. До утра не встанет, не жди.
Он говорил медленно, будто ему трудно было ворочать языком, и при этом удивительно спокойно. От этого спокойствия меня затрясло сильнее, чем от его вида. Пьяный человек, который буянит, страшен, но он хотя бы понятен. А этот сидел на моей постели, как у себя в конторе за столом, и разглядывал меня, словно скотину, которую ему пригнали на двор.
— Мне надо к мужу, — сказала я и попыталась встать.
Он поймал меня за запястье. Пальцы у него были толстые, твёрдые, рука хозяйственная, рабочая, и вырваться из неё оказалось так же невозможно, как вытащить руку из железного капкана.
— Сядь. — Он даже не повысил голоса. — Ты думаешь, я не знаю, кого в дом взял? Вся округа знает. По городу хвостом крутила, отец твой от позора чуть не помер, родня ему в глаза плевала. А я тебя взял. Сыну своему единственному взял, людям рот закрыл. Так что ты мне, девка, по гроб обязана. И я сам посмотрю, какую мне невестку подсунули.
Тут я закричала. Закричала так, как никогда в жизни не кричала, так, что у меня самой зазвенело в ушах. Он навалился на меня всем своим тяжёлым, горячим, пропахшим водкой и табаком телом и зажал мне рот ладонью. Я билась, царапалась, пыталась укусить. Где-то на середине моего крика баянист во дворе как раз взял громкий аккорд, и гости дружно подхватили припев. Никто не пришёл. Никто, слышите? В доме, полном людей, на моей собственной свадьбе.
Виктор Сергеевич изнасиловал меня.
Я обещала рассказать вам всё до мельчайших подробностей, и я честно хотела. Но я много раз садилась за этот текст и много раз понимала, что подробности той ночи нужны не вам и не мне, а только ему. Скажу одно: я помню узор на потолке. Там была лепная розетка вокруг люстры, и в ней не хватало одного лепестка, отбитого, наверное, ещё при прежних хозяевах. Я смотрела на этот отбитый лепесток и думала, что если не отведу от него глаз, то меня как будто и нет в этой комнате. Помню, как трещала расшитая золотом ткань, которую мама три вечера подшивала мне по росту. Помню, что он что-то бормотал, и лучше бы я этого не помнила.
Потом он встал, долго, сопя, застёгивался, и уже от двери сказал:
— Ишь ты. Целая. Врут, выходит, люди. — И добавил, совсем буднично, как говорят о погоде: — Рот на замок. Скажешь кому — сама и пропадёшь. Тебе не поверят. Тебе и так никто не верит.
Дверь закрылась. Я не плакала. Я лежала поперёк кровати в разорванном сари и слушала, как во дворе допевают песню, как кто-то зовёт какого-то Колю домой, как хлопает калитка, как наконец всё стихает и начинают перекликаться собаки. Плакать я начала только под утро, когда за окном посерело, и плакала так тихо, что сама себя не слышала.
В семь часов без стука вошла свекровь, Галина Петровна. Я её до свадьбы видела два раза. Сухая, прямая, с тугим пучком седых волос и маленьким ртом, который словно никогда не улыбался во весь размах. Она вошла по делу. В той деревне был обычай, о котором меня, городскую дурочку, никто толком не предупредил: наутро после первой ночи свекровь забирает простыню молодых и выносит её показать женщинам. Мне про это говорили вполуха, со смешками, и я не верила, что так ещё делают.
Галина Петровна остановилась у кровати. Посмотрела на простыню, на меня, на синяки у меня на запястье, на разорванную ткань, на дверь. Она очень долго молчала, и я видела, как у неё на шее под воротником часто-часто дёргается жилка. Я тогда подумала, что сейчас она закричит, поднимет дом, побежит к мужу. А она подошла к окну и закрыла форточку.
— Лёша где был? — спросила она, не оборачиваясь.
— В летней кухне, — прошептала я. — Он сказал, что Лёша в летней кухне.
Она кивнула, будто это всё объясняло. Потом повернулась, и лицо у неё было серое, а голос ровный.
— Вставай. Сейчас баню затоплю, помоешься. Платье отдай мне, я его спрячу. — Она помолчала. — И Лёше ничего не говори. Слышишь? Ничего. Ему с отцом жить.
— А мне? — спросила я. — Мне с ним как жить?
Галина Петровна ничего не ответила. Она стянула простыню с кровати, аккуратно, как стягивают бельё с верёвки, сложила её вчетверо так, чтобы пятно оказалось сверху, и вышла.
Через полчаса со двора послышались женские голоса, а потом песня. Не та пьяная, что вчера, а старая, протяжная, свадебная, которую поют только раз. Я подошла к окну и увидела мою простыню. Её держали на вытянутых руках две соседки, а вокруг стояли женщины в платках, и все улыбались, кивали, кто-то крестился, и тётка моего отца, Зинаида, утирала глаза концом платка. Они пели о том, что невеста чистая, что род не опозорен, что молодой муж может гордиться. Я смотрела на это и не чувствовала ничего. Совсем. Словно смотрела кино про чужую жизнь, в котором ни один кадр меня не касался.
Около десяти позвонил отец. Я сидела в бане на лавке, завернувшись в полотенце, и долго не решалась ответить. Потом всё-таки взяла трубку.
— Доченька, — сказал папа, и я поняла, что он плачет. Мой гордый, упрямый, больной отец плакал в трубку, как ребёнок. — Зина звонила. Аленька, спасибо тебе. Ты меня спасла, слышишь? Теперь ни одна собака слова не скажет. Я знал. Я всегда знал, что ты у меня честная.
Я открыла рот, чтобы сказать ему всё. Я правда собиралась. Я уже начала: «Папа, тут...», и он перебил меня. Сказал, что впервые за полгода спал без таблеток. Что мама испекла пирог и раздаёт соседям по подъезду. Что сердце у него сегодня не болит. Что теперь можно жить.
— Что «тут», доча? — спросил он.
— Тут хорошо, — сказала я. — Тут всё хорошо, пап.
Вот так это и случилось. Я не стала молчать оттого, что меня запугали. Меня запугали, это правда, но не в этом было дело. Самое страшное, что произошло со мной в жизни, на глазах у всей деревни превратилось в доказательство моей чести. Та самая простыня, которая могла бы отправить Виктора Сергеевича в тюрьму, вернула моему отцу доброе имя, сон и здоровое сердце. И я не знала, как забрать у него всё это обратно одним телефонным звонком.
Алексей пришёл после обеда. Он был помятый, бледный, с отпечатком какой-то тряпки на щеке, и от смущения он не знал, куда девать руки. Я его до свадьбы видела четыре раза, всегда при родне. Высокий, худой, сутулый, с мягкими светлыми ресницами, совсем не похожий на отца. Он сел на табуретку у двери, подальше от кровати, и сказал:
— Алин, ты прости. Батя наливал, мужики наливали, я отказать не мог, свадьба же. Я не помню, как уснул. Проснулся — уже светло. Стыдно-то как.
Я молчала. Он помял пальцы и вдруг спросил, глядя в пол:
— А простыня... Мать показывала. Это... это откуда?
Он ведь знал. Ему ничего не надо было объяснять: он-то знал, где провёл ночь. Я смотрела на его опущенную светлую голову и видела, как до него медленно, очень медленно доходит. Сначала он покраснел, потом побелел, потом поднял на меня глаза, и в них было что-то такое, чего я не забуду: не злость и не ревность, а детский, беспомощный страх.
— Он? — спросил Алексей одними губами.
Я кивнула.
Он встал, табуретка упала. Он вышел, и я слышала, как он идёт через сени, через двор, к конторе, где отец по воскресеньям проверял счета. Хозяйство у них было большое: свиноферма на сорок голов, два грузовика, пилорама, и полдеревни так или иначе работало на Виктора Сергеевича. Я ждала крика, грохота, драки. Прошло минут двадцать. Алексей вернулся. На нём не было ни царапины. Он сел на пол у стены, обхватил колени и долго молчал.
— Что он сказал? — спросила я.
— Что ты врёшь. — Алексей не смотрел на меня. — Что ты сама. Что ты городская, что про тебя все знают. Что ты ко мне его ревнуешь... то есть меня к нему... я не понял. Он пьяный ещё. Он сказал: «Ты кому веришь, отцу или этой?»
— А ты кому веришь?
Он поднял голову.
— Тебе, — сказал он. — Я тебе верю. Я его знаю.
И больше ничего. Ни «я его убью», ни «собирайся, уезжаем». Он сидел на полу, единственный сын и наследник зажиточного дома, двадцатипятилетний мужчина, который никогда в жизни не возразил отцу ни словом, и плакал, утирая нос рукавом. И я, вместо того чтобы ненавидеть его, почему-то его жалела.
Так началась моя замужняя жизнь.
Осень я помню плохо, кусками. Помню, как резали свиней в ноябре и как Виктор Сергеевич в тот день был весел, громок, шутил с мужиками и хлопал меня по плечу за общим столом: «Ну, невестка, привыкай к деревне». Помню, как он, трезвый, говорил за ужином тосты про семью, про продолжение рода, про то, что внуков ждёт, и все соседи за столом умилённо кивали. Помню, что я научилась никогда не оставаться с ним одна в комнате. Если он входил на кухню, я выходила. Если он шёл по двору, я сворачивала к курятнику. Галина Петровна это видела. Она ни разу ничего не сказала, но иногда как будто случайно звала мужа к себе, когда он слишком долго задерживался рядом со мной, и находила ему срочное дело.
Алексей спал на полу. Он сам так решил в первую же ночь: стащил с кровати одно одеяло, постелил себе у шкафа и сказал, что пока я не захочу, он ко мне не притронется. И не притронулся. Ни разу за всю осень. Иногда ночью я слышала, как он ворочается на жёстком полу и тихонько кряхтит, когда затекает спина. Утром он вставал раньше меня и уходил к отцу на пилораму. Вечерами мы разговаривали. Это были странные разговоры, осторожные, будто два человека переходят реку по тонкому льду. Он рассказывал, как в детстве хотел стать ветеринаром, но отец сказал, что нечего пять лет штаны просиживать, когда дома ферма. Как мать в его детстве иногда по неделе ходила в платке, надвинутом на лоб, чтобы не было видно синяков. Как он однажды, лет в пятнадцать, встал между ними, и отец так ударил его о дверной косяк, что у него до сих пор шрам за ухом. Он показал мне этот шрам. Больше он отцу никогда не перечил.
— Уедем весной, — говорил он. — Я денег подкоплю. В город уедем, я на водителя пойду, у меня категория есть. Только до весны, Алин. Батя сейчас без меня не справится, сезон.
Я кивала. Я не верила ему, но мне некуда было идти. Папа звонил каждое воскресенье, голос у него стал бодрый, он рассказывал, что вернулся на полставки в свою мастерскую, что родня в деревне снова здоровается с ним при встрече, что тётка Зинаида прислала банку мёда. Мама спрашивала, не беременна ли я. Я говорила, что пока нет. Я говорила, что Алексей хороший. Это была почти правда.
Тогда, в те месяцы, я сделала одну вещь, которая потом всё решила. Я скачала на телефон приложение для записи звука и научилась включать его одним движением, не глядя на экран. Не знаю, зачем. Наверное, я понимала, что он придёт снова, и мне хотелось, чтобы в следующий раз хоть что-то осталось не только в моей памяти.
Он пришёл в начале февраля.
За два дня до этого Виктор Сергеевич отправил Алексея на грузовике с лесом в соседнюю область. Алексей не хотел ехать, впервые за всё время спорил с отцом при мне, говорил, что пусть поедет Петрович, у Петровича стаж. Отец посмотрел на него тяжело и сказал: «Я сказал, ты поедешь». И Алексей поехал. Перед отъездом он поставил на дверь нашей спальни щеколду. Сам выпилил, сам прикрутил, весь вечер возился. Сказал: «На ночь запирайся». Это было всё, на что его хватило, и я теперь думаю, что это было не так уж мало.
Во вторую ночь после его отъезда, около часа, в дверь толкнулись. Потом ещё раз, сильнее. Щеколда звякнула и выдержала. Я лежала, не дыша, и рука сама нащупала телефон под подушкой.
— Открой, — сказал за дверью Виктор Сергеевич. Голос был густой, пьяный. — Открой, говорю. Чего ты ломаешься? Не первый раз, чай. Лёшка до четверга не вернётся. Открой по-хорошему, а то хуже будет.
Он ударил в дверь плечом. Щеколда выгнулась.
— Я кричать буду, — сказала я громко, чтобы микрофон взял.
— Кричи, — засмеялся он. — Кричала уже. Много тебе толку было? Я в этом доме хозяин. Ты моя, раз в мой дом пришла. Открывай.
Он ударил ещё раз. И тут в коридоре вспыхнул свет и раздался голос Галины Петровны, такой резкий, каким я никогда его не слышала:
— Витя! Иди спать. Позорище. Иди спать, я сказала, или я сейчас участковому позвоню, Христом-богом клянусь.
Он что-то ответил ей, грубое, неразборчивое. Потом его шаги ушли по коридору, хлопнула дверь. Галина Петровна постояла под моей дверью. Я слышала её дыхание. Она не постучала, не позвала меня. Постояла и ушла.
Я сидела до утра одетая, с телефоном в руках, и слушала запись. Раз, другой, десятый. Его голос, его смех, «не первый раз», «кричала уже». Когда рассвело, я собрала сумку. Документы, зарядку, две смены белья и мамину фотографию в рамке. Сари я оставила в шкафу.
Галина Петровна стояла на кухне у плиты. Она увидела сумку и ничего не спросила.
— До райцентра автобус в семь сорок, — сказала она. — Дальше с вокзала. Деньги есть?
— Есть.
Она всё-таки сунула мне в карман куртки сложенные пятитысячные, две бумажки. Я не стала спорить. На пороге я обернулась и спросила то, о чём думала всю ночь:
— Вы ведь знали, что он придёт. Вы тогда не спали.
Она стояла ко мне спиной и мешала что-то в кастрюле.
— Иди, автобус пропустишь, — сказала она.
Из автобуса я написала Алексею. Не стала ничего объяснять, просто отправила запись. Он перезвонил через сорок минут, видимо, остановился на трассе. Долго молчал в трубку, я слышала только шум машин.
— Ты к своим? — спросил он наконец.
— Да.
— Правильно, — сказал он. И ещё помолчал. — Алин, я... Я в четверг вернусь, я с ним...
— Не надо, Лёш, — сказала я. — Ты уже с ним поговорил один раз.
Он не обиделся. Он просто сказал: «Да». И отключился.
Дверь мне открыла мама. Она увидела моё лицо и сумку и сразу всё поняла, вернее, поняла, что случилось что-то страшное, и заплакала ещё раньше, чем я сказала хоть слово. Папа вышел из комнаты в своём старом свитере с заплатками на локтях, сгорбленный, с газетой в руке. Он похудел за эти месяцы, но выглядел лучше, чем летом. Он улыбнулся мне и только потом увидел сумку.
— Поругались? — спросил он. — Ну, ничего, дело молодое...
Я рассказала им всё вечером на кухне. Не всё, конечно, без того, что я не смогла рассказать даже вам. Но главное я сказала прямо, теми словами, которыми надо: свёкор изнасиловал меня в первую брачную ночь. Простыня, которую показывали всей деревне, — это от него. Алексей в ту ночь спал пьяный в летней кухне. Потом я включила запись.
Мама закрыла лицо руками. Папа слушал, не двигаясь. Когда запись кончилась, он ещё долго сидел, глядя на телефон, будто ждал, что оттуда скажут что-то ещё, что всё объяснит и окажется, что он неправильно понял. Потом сказал хрипло:
— Почему ты мне тогда не сказала? Утром. Я же звонил.
— Ты сказал, что я тебя спасла, — ответила я.
Он вздрогнул так, будто я его ударила. Встал, пошёл в комнату, и через закрытую дверь я слышала, как он ходит из угла в угол, шаркая тапками, как кашляет, как гремит пузырьком с каплями. Мама пошла к нему. Они говорили долго и тихо. Я сидела на кухне и смотрела на клеёнку с подсолнухами, ту же самую, что была у нас, когда я ходила в первый класс.
Утром папа сел напротив меня, когда мама ушла в магазин. Он не спал, это было видно.
— Аленька, — сказал он и взял мою руку в свои. Руки у него были сухие, горячие. — Ты домой вернулась. Это главное. Ты там больше не будешь. Мы развод оформим тихо, скажем, что не сжились. Городские, деревенские, всякое бывает. Сейчас все разводятся. А вот это... — он кивнул на мой телефон, лежавший на столе, — может, не надо, доча? Ты же понимаешь, что начнётся? Его там все уважают. Тебя затаскают. Будут спрашивать, почему полгода молчала. Скажут, сама к нему ходила. Про город твой вспомнят. Ты же знаешь, как они умеют.
— Знаю, пап. Я из-за них туда и поехала.
Он отпустил мою руку.
— Я не про них, — сказал он. — Я про тебя. Я тебя один раз уже им отдал.
Я не знаю, что он имел в виду: то, что не хочет отдавать меня им снова, или то, что не вынесет, если всё повторится, только громче. Наверное, он и сам этого не знал. Я сказала ему, что всё равно пойду. Он ничего не ответил, ушёл к себе и лёг лицом к стене.
В следственный отдел я пошла одна. Это было в понедельник, через неделю после моего возвращения. Мужчина, к которому меня направили, был немолодой, усталый, с пятном от кофе на рукаве. Он выслушал меня внимательно, ни разу не перебил, а потом объяснил, что заявление он, конечно, примет, но я должна понимать: прошло почти полгода. Следов на теле нет, экспертизу проводить уже поздно, свидетелей самого преступления нет. Запись — это хорошо, но человек на ней прямо ничего не называет, а адвокат скажет, что пьяный свёкор ломился к невестке поругаться. Будет проверка, будут опрашивать семью, соседей. Решение о возбуждении дела примут по итогам.
— Простыня, — сказала я. — Свекровь её не стирала. У них так принято, её хранят в сундуке. Там его... там должно что-то остаться.
Следователь поднял на меня глаза и впервые за весь разговор посмотрел по-настоящему заинтересованно.
— Где хранится?
— В доме. В сундуке в горнице.
Он записал. Сказал, что направит запрос в отдел по месту, что изъятие будет сделано. Я вышла на улицу, и колени у меня так дрожали, что я села прямо на ступеньки у входа, и какая-то женщина спросила, не вызвать ли мне скорую.
Про то, что было дальше, я узнавала из телефонных звонков, и каждый звонок был хуже предыдущего.
Первой позвонила тётка Зинаида. Она не поздоровалась. Она кричала в трубку так, что мама, стоявшая рядом, слышала каждое слово: что я шалава, что я опозорила отца второй раз, что Виктор Сергеевич — святой человек, который взял меня, порченую, из жалости, что у них в деревне такого отродясь не было, что я всё выдумала, чтобы отсудить у них хозяйство. Мама выхватила у меня трубку, но папа вдруг подошёл, взял телефон у неё из рук и сказал в него очень тихо и очень отчётливо:
— Зина, больше сюда не звони.
И положил трубку. Больше он ничего не сказал ни ей, ни нам. Но вечером я видела, как он сидит в комнате и листает в телефоне список контактов, медленно, по одному, и удаляет номера. Я не спрашивала чьи.
Потом позвонила Галина Петровна. Это было через три дня после того, как к ним приехал участковый с бумагой из района.
— Простыни нет, — сказала она без предисловий. — Я её сожгла. Как только узнала про твоё заявление, в тот же вечер, в печке. Так им и сказала, когда приехали: сожгла, потому что не хотела, чтобы невестка-разведёнка нашу семью позорила.
Я молчала. Я даже не удивилась.
— Ты Лёшу без отца оставила, — сказала она, и голос у неё впервые дрогнул. — Ты понимаешь? Если его посадят, Лёше тут не жить. Его же заклюют. А мне? Мне куда, я тридцать лет...
— Вы ведь тоже знали, — сказала я. — В ту ночь. Вы же не спали.
На этот раз она ответила.
— Я спала, — сказала Галина Петровна. — Я тридцать лет сплю, Алина. По-другому тут не выжить.
И отключилась.
Я долго потом думала об этих её словах. Я не могу её простить, и не уверена, что когда-нибудь смогу. Но я больше не могу её ненавидеть так просто и чисто, как ненавижу его. Она закрыла форточку в то утро. Она пришла под дверь во вторую ночь. Она сунула мне десять тысяч в карман. И она сожгла простыню. Всё это сделала одна и та же женщина, и я до сих пор не понимаю, как это в ней уживается.
Алексей не звонил почти месяц. Я знала от следователя, что его опрашивали одним из первых, ещё в доме, при отце, и что он сказал, что ничего не помнит, был пьян, спал. Когда я это услышала, у меня внутри будто что-то оборвалось, хотя я, если честно, другого и не ждала. Я думала о нём, как он сидит за столом напротив отца, о его сутулых плечах и о шраме за ухом, и я понимала, почему он так сказал. Понимала — и всё равно не могла дышать.
Он приехал сам в середине марта. Без звонка. Позвонил в дверь в восемь вечера, мама открыла, и он стоял на площадке с той же спортивной сумкой, с которой уезжал в рейс, и с лицом человека, который не спал несколько суток. Папа вышел в коридор, и они долго смотрели друг на друга. Я боялась, что папа его ударит. Папа сказал:
— Проходи. Разувайся, у нас полы мытые.
На кухне Алексей отказался от чая, отказался от еды, сидел, сжимая и разжимая кулаки, и в конце концов сказал, глядя не на меня, а на подсолнухи на клеёнке:
— Я из дома ушёл. Совсем. Он меня выгнал. То есть я сам, но он бы всё равно.
— Что случилось? — спросила я.
— Я к следователю твоему ездил. В район, а потом сюда, в город, он сказал, что можно здесь. Позавчера. Сказал, что в первый раз соврал. — Он сглотнул. — Рассказал, как батя меня поил. Что я в летней кухне проснулся, а дверь была снаружи на крючок закрыта. Я тогда думал, это мужики пошутили. Я же утром отцу всё это высказал, а он мне сказал: «Ты кому веришь». Мать слышала. И что простыня... что я в ту ночь с тобой не был, что я тебя вообще ни разу... — Он покраснел до самых ушей и замолчал. — Следователь сказал, это важно. Что у них теперь есть простыня, которую полдеревни видело, и муж, который говорит, что это был не он. Что сожжённая простыня — тоже вроде как... ну, они это записали. И запись твоя. Он сказал, может, и возбудят.
Мама стояла у плиты и не двигалась. Папа сидел, опустив голову.
— А дома? — спросила я.
Алексей пожал плечами, как будто речь шла о какой-то мелочи.
— А дома батя сказал, что у него нет сына. Что я ему не сын, раз за бабу... за тебя... против отца. Мать плакала. Я забрал документы и права, и всё. Петрович до трассы подбросил.
Он наконец поднял на меня глаза.
— Ты не думай. Я не за тем, чтобы ты... Я понимаю. Я поживу пока у друга, мы с ним в армии вместе были, он тут на складе водителей набирает. Я просто сказать хотел. Что я сказал. Лично. А то ты подумаешь, что я опять...
Он не договорил. Я тоже ничего не сказала. Я не бросилась ему на шею, не заплакала, не сказала «спасибо». Мне хотелось, но что-то во мне было ещё слишком сжато, слишком закрыто, и я боялась, что, если открою хоть немного, меня просто разорвёт. Я встала и налила ему чаю, хотя он отказывался. Он выпил его, обжигаясь, до дна.
Уголовное дело возбудили в начале апреля. Мне позвонил тот же следователь, всё такой же усталый, и сказал это обычным голосом, а потом добавил, что это пока ничего не значит, что впереди очная ставка, экспертизы, допросы соседей, и что защита у Виктора Сергеевича хорошая, он нанял адвоката из области. Что мне нужно быть готовой: будут говорить обо мне разное.
Обо мне и говорят разное. Говорят в деревне, говорят в папиной родне, говорят в комментариях под постом в районной группе, куда кто-то из соседей выложил свадебные фотографии и подписал: «Вот она, городская, которая уважаемого человека оговорила». Пишут, что я сама к нему ходила. Пишут, что я хочу отжать у них хозяйство. Пишут, что Алексей импотент и что я поэтому бешусь. Пишут про мой рост, про мою кожу, про мои волосы, будто это какие-то доказательства. Папа запретил маме читать эту группу. Сам, я знаю, читает по ночам.
Очная ставка была две недели назад. Виктор Сергеевич сидел напротив меня в маленьком кабинете с зелёными стенами, трезвый, в чистой рубашке, постриженный. Я впервые видела его таким и поразилась тому, какой он, оказывается, обыкновенный. Немолодой, грузный мужчина с красными руками и мешками под глазами. Он не смотрел на меня. Он отвечал на вопросы, глядя на следователя, и говорил, что в ту ночь до утра сидел с гостями, что невестка с первого дня была не в себе, что у неё в городе, говорят, был какой-то хахаль и что она, видимо, хочет на него перевести стрелки. Про запись он сказал, что был выпивши и стучал, потому что хотел поговорить о сыне, о том, что они не живут как муж и жена, а это семье небезразлично. Про «не первый раз» сказал, что не помнит, что такое говорил. Что, может, имел в виду, что она не первый раз от него запирается.
Только один раз, когда я рассказывала про отбитый лепесток в лепнине на потолке, он вдруг посмотрел на меня. Быстро, коротко. И снова отвернулся к следователю. Но я видела. Он помнил этот потолок. Он, наверное, сто раз смотрел на него сам, пока в той комнате жила его мать, а потом он сам. Я не знаю, что у него было в глазах. Не раскаяние. Что-то другое. Может быть, удивление, что я запомнила то, что он считал неважным.
Мы с папой вышли из здания. Он ждал меня в коридоре все три часа, на неудобном пластиковом стуле, со своими каплями в кармане, и, когда я вышла, ничего не спросил, только помог мне надеть куртку. На крыльце мы постояли. Был тёплый вечер, на газоне у входа кто-то посадил тюльпаны, они ещё не раскрылись.
— Пап, — сказала я. — А ты бы хотел, чтобы я тогда, утром, тебе сказала?
Он долго думал. Мне показалось, что он не ответит.
— Не знаю, — сказал он честно. — Я бы, может, и не поверил. Я бы, может, сказал тебе потерпеть. Я тогда, Аленька, ничего, кроме этой Зины и этих людей, не видел. — Он помолчал. — Я и сейчас не знаю, правильно ли ты делаешь. Но я с тобой. Это знаю.
Суд ещё будет, а может, и не будет. Адвокат Виктора Сергеевича подал какие-то ходатайства, следователь говорит, что дело может тянуться долго, что исход никто не предскажет. Алексей работает на складе, снимает комнату на окраине, по воскресеньям приходит к нам обедать. Мы с ним по-прежнему официально муж и жена. Мы ни разу не говорили о разводе и ни разу не говорили о том, чтобы жить вместе. Он сидит за столом с папой, они разговаривают о машинах, о ценах на бензин, о погоде, и папа иногда смеётся. В прошлое воскресенье, когда он уходил, я проводила его до лифта и, когда двери уже закрывались, сама не знаю почему, взяла его за руку. Он замер. Мы так и стояли, пока лифт не начал пищать, что дверь держат слишком долго. Потом я отпустила.
Я долго не могла понять, зачем пишу всё это. Следователю это не нужно, ему нужны протоколы. Суду это не нужно. Родне моего отца и всей той деревне это не нужно точно, они уже всё про меня решили. А потом я поняла. Полгода по всей округе ходила одна история про меня, история о чистой невесте и белой простыне, которую несли на вытянутых руках под старую свадебную песню. Её рассказывали другие, её пели другие, и ею гордился мой отец. Теперь у меня есть своя, и я рассказала её сама.
