Я решил разобрать вещи своей невесты, которая погибла в дтп, и обнаружил странную коробку, то, что я в ней нашел, повергло меня в шок, оказывается я жил совсем с другой женщиной.
— Алёна, не сходи с ума! — крикнул Максим, пытаясь схватить её за руку.
Но она лишь резко оттолкнула его и захлопнула дверь машины. Двигатель взревел, и ярко-красный автомобиль, который он подарил ей всего месяц назад, вылетел со двора.
Характер Алёны всегда был взрывным. Она могла рассмеяться в одной секунде, а в следующей — устроить скандал из-за пустяка. Максим чувствовал себя как на вулкане, но именно эта непредсказуемость когда-то и привлекла его. Однако в последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что свадьба — это её идея. Просто он молча соглашался, боясь спугнуть ту самую лёгкость, которую так ценил.
Друзья твердили: «Она тебе не пара, Максим. Какая-то она… мутная». Он злился, ссорился с ними, переставал общаться. Внутри он понимал: да, у Алёны сложный характер. Но она была так красива, так наивна по-детски, так влюблена в него… А ещё совсем неопытная. Идеальная, почти нереальная.
Сегодня вечером она собралась на вечеринку с подругами — именно это и стало причиной ссоры.
— Алёна, но у меня выходной! — пытался он переубедить её. — Я думал, мы проведём его вместе. Я заранее запланировал этот вечер… А ты даже не предупредила!
— Ну вот, у меня тоже выходной, — отрезала она.
— Слушай, отмени свои планы. Перенеси встречу. Ты же и так каждый день со своими друзьями… Алёна, ну хотя бы приедь домой пораньше…
— Это уж как получится, — бросила она и захлопнула дверцу.
Максим растерянно смотрел вслед удаляющейся машине. Он подарил ей эту «красную молнию» месяц назад. И с тех пор поймать Алёну дома стало почти невозможно.
Сначала он думал: «Вот поженимся — она изменится». Но сейчас сам в это уже не верил. Он любил её болезненно, ревниво, старался не ограничивать её свободу, но внутри разрывался от тревоги. И в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что Алёна его обманывает. Что-то скрывает.
Когда машина скрылась за поворотом, Максим решительно вошёл в дом. Он сделает то, что откладывал уже давно: найдёт хоть что-то о её прошлом. Не может же ангел так быстро превратиться в дьявола. А сама Алёна на все вопросы о детстве лишь отмахивалась или переводила разговор в шутку.
Он сел за компьютер. «Где же её паспорт?» — обыскал все ящики, но безрезультатно. Она всегда прятала его, говоря: «Не хочу, чтобы ты знал, сколько мне лет». Максим посмеивался: «Не пятьдесят же. Всё равно узнаю на свадьбе». Алёна отвечала с хитрой улыбкой: «Тогда уже поздно будет». На вид ей было двадцать два, не больше. В паспорте могло быть двадцать пять. Самому Максиму скоро стукнет сорок. Её скрытность его удивляла, но он не придавал этому большого значения.
Он уже собрался лезть в интернет, но тут в кармане завибрировал телефон. «Наверное, остыла и хочет извиниться», — подумал он, и ему даже стало стыдно, что он собирался копаться в её тайнах без спроса.
— Алло? — ответил он, ожидая услышать её голос.
Вместо этого в трубке раздались странные помехи, а затем мужской голос спросил:
— Красный автомобиль, номер… Это ваша машина?
Максим почувствовал, как руки начинают дрожать.
— Да, моей невесты. А вы кто?
— Ваша невеста попала в ДТП на выезде из города. Вам лучше приехать… Соболезную.
— Соболезнуете? Вы что, с ума сошли? — закричал Максим. Но внутри уже понял: это не шутка. Случилось непоправимое.
Он бросил телефон и закричал так, как не кричал никогда в жизни.
Прошло три месяца. Только теперь Максим смог заставить себя разобрать вещи Алёны. Их было много — она обожала шопинг и покупала всё подряд. Дома он часто смеялся, когда она с удивлением рассматривала очередную покупку.
— Максим, я точно это покупала? — говорила она, вертя в руках странный предмет.
— Да, ты говорила, что это жизненно необходимо, — кивал он.
— А это что?
— Ну давай посмотрим на бирке… О, мини-маслобойка.
— Чего?
— Наверное, ты собиралась делать домашнее масло, — улыбался он.
Алёна хохотала, и в такие моменты он любил её до безумия — домашнюю, весёлую, настоящую.
Теперь всю одежду — платья, некоторые из которых стоили целое состояние и даже ни разу не были надеты, — он сложил в большие сумки. Решил отвезти в благотворительный фонд. Руки всё ещё пахли её духами. Максим сдерживал слёзы.
Наконец он добрался до косметики, шкатулок, коробочек. В нижнем ящике тумбочки лежала неприметная коробка, почти как из-под обуви. Странно — Алёна любила всё яркое и дорогое, а эта вещь совершенно не в её стиле. Максим никогда не видел, чтобы она что-то туда клала или доставала.
Он осторожно открыл крышку.
Внутри лежали какие-то бумаги, несколько фотографий, а сверху — сложенный листок. Максим развернул его и увидел детские, неровные буквы:
«Мамочка, я очень скучаю. Ты скоро меня заберёшь?»
Сердце пропустило удар. Он повертел бумажку, ничего не понимая. Кому пишет ребенок? Достал фотографии: маленькая девочка, года три. Потом эта же девочка, лет шести-семи. На первом снимке — в какой-то деревне, на втором — заметно казённое помещение: больница или детский приют. Фотографии были относительно свежие. Значит, это не сама Алёна в детстве.
Максим отложил снимки и взял документы. Свидетельство о рождении. Он прочитал: «Мать — Алёна Александровна». И вскочил.
У Алёны был ребёнок. И, скорее всего, есть до сих пор.
Она ни разу не обмолвилась о нём. Ни слова.
Максим вспомнил похороны. Там были только те, с кем она общалась в последнее время. Но была её близкая подруга — Ольга.
Он схватил телефон.
— Алло, Оль? Это Максим. Ответь мне только на один вопрос. Ты знала, что у Алёны есть ребёнок?
В трубке повисла тишина...
Тишина тянулась так долго, что Максим решил, будто связь оборвалась. Потом Ольга сказала:
— Знала.
Сказала тихо и спокойно, без всяких «прости» и «я хотела тебе сказать».
— Ты знала, — повторил он. — Стояла рядом со мной на кладбище, держала меня под руку и знала.
— Макс, давай не по телефону.
— А как? Мне ехать к тебе?
— Завтра в час. Кофейня возле моей работы, ты знаешь. Только, Макс… — Она замолчала. — Ладно. Завтра.
Он положил телефон на кровать и долго смотрел на свидетельство о рождении. Голубева Варвара Сергеевна. Родилась двенадцатого июля в селе Ольховка. В графе «отец» стоял прочерк. В графе «мать» — Голубева Алёна Александровна.
Двенадцатое июля. Алёна разбилась вечером одиннадцатого.
Паспорт её он всё-таки увидел, только в морге, когда подписывал бумаги. Ей был тридцать один год. Тогда эта цифра прошла мимо него, как проходит мимо любая мелочь, когда рушится весь мир. Сейчас он вспомнил её и сел на пол.
Её телефон лежал в ящике его стола, в пакете из полиции, вместе с серёжками и резинкой для волос. Три месяца Максим не прикасался к этому пакету. Теперь он нашёл зарядку, воткнул её в розетку и стал ждать. Экран был разбит в углу, но через пару минут загорелся. Пошли уведомления, и было их так много, что телефон дёргался в руке. Пропущенные звонки от «Ирины Викторовны Центр», от «Мамы», от Ольги, сообщения из банка.
Пароля он не знал. Попробовал свой день рождения — не подошёл. Попробовал дату, на которую назначили свадьбу, — тоже нет. Тогда он посмотрел на свидетельство и набрал день, месяц и год рождения девочки.
Телефон открылся.
Наверное, именно в эту секунду Максим понял, что жил не с той женщиной, которую знал. Пароль был не про него и даже не про неё саму.
В галерее была скрытая папка. Он открыл её и долго листал. Там была девочка: в шапке с помпоном, со сбитой коленкой, у стола с раскрасками. И Алёна рядом с ней. Совсем не похожая на ту, которая хохотала у него на кухне, — без яркой помады и без ресниц, с хвостиком, в старой куртке, которую он ни разу на ней не видел. Улыбалась она устало и как-то очень по-взрослому. На одном видео девочка читала стихотворение про ёлку, сбилась, и Алёна за кадром подсказала шёпотом: «Колкая…» Голос был её, а интонация совсем чужая.
Переписка с Ириной Викторовной шла почти два года. Сплошные деловые сообщения: «Привезу в субботу сапоги, размер 30, как договаривались», «Заявление истекает двадцатого августа, нужно решать — продлевать или забирать», «Логопеда оплатила до конца месяца». Последнее сообщение Алёна отправила одиннадцатого июля в семь вечера, минут через двадцать после того, как хлопнула дверцей у него во дворе: «Выехала. Переночую в гостинице, к десяти буду. Торт везу. Ей не говорите, пусть сюрприз».
Дальше отвечала уже только Ирина Викторовна, и эти сообщения никто не прочитал.
«Алёна Александровна, вы где? Варя с утра у ворот».
«Алёна Александровна, перезвоните, пожалуйста».
«Алёна Александровна, если вы не выйдете на связь до двадцатого, мы будем обязаны сообщить в опеку. Варя спрашивает каждый день».
Переписка с «Мамой» была короче и злее. «Отдай мне Варьку. Я год не пью, у кого хочешь спроси». Ответ Алёны: «Нет». Ещё через месяц: «Ты в своём городе с мужиком, а ребёнок при казённых. Совести у тебя нет». Ответ: «Есть. Поэтому и нет».
Последнее сообщение от матери пришло в сентябре: «Ну и не звони. Живи как знаешь».
Максим просидел над телефоном до утра. Иногда он вставал, шёл на кухню, пил воду из-под крана и возвращался. Было больно, а ещё было унизительно, и второе он ненавидел в себе сильнее первого. Его невеста умерла, а он сидит и считает, сколько раз она ему соврала.
Ольга пришла в кофейню вовремя, в рабочей блузке и с бейджиком на шнурке. Она заказала себе воду, к ней не притронулась и долго крутила стакан.
— Спрашивай, — сказала она.
— Почему?
— Почему она не сказала или почему я не сказала?
— Начни с себя.
— Потому что она меня просила. — Ольга пожала плечами. — Мы с ней с общаги дружим, Макс. Восемь лет. Ты её знал год.
— Год и два месяца.
— Пусть так.
Он помолчал.
— Тогда давай про неё. Почему?
Ольга подняла на него глаза.
— Помнишь, вы только начали встречаться, и у Димки твоего на дне рождения кто-то притащил ребёнка? Мальчик всё время орал. Ты тогда сказал при всех… она мне потом пересказала слово в слово. Ты сказал: «Мне сорок скоро, я для такого уже староват. Своих не завёл, слава богу, и чужих не надо».
Максим этого не помнил. Хуже того, он вполне мог такое сказать, и даже со смехом.
— Это была шутка.
— Ну вот. А она на ус намотала. Сказала мне: «Если он своих не хочет, то на чужую точно не согласится. Сначала распишемся, потом скажу. Тогда уже поздно будет».
«Тогда уже поздно будет». Он вспомнил её хитрую улыбку, когда разговор заходил о паспорте. Он-то думал, речь о возрасте.
— А вечеринка? — спросил он.
— Не было никакой вечеринки. Двенадцатого Варьке семь исполнилось. Алёнка хотела приехать первой, с утра, пока остальных детей не повели на завтрак. Торт заказала с единорогом, полгорода из-за него объездила. А ты ей: «Приедь пораньше, у меня выходной, я запланировал вечер».
— Она могла сказать мне правду.
— Могла, — согласилась Ольга. — Не сказала. Она тебе вообще много чего не говорила. — Она помолчала и добавила: — И мне тоже. И себе, по-моему.
— Что ещё?
Ольга отпила наконец воды.
— Ты же видел, сколько у неё шмоток. Половина с бирками.
— Видел. Она шопоголик.
— Она их продавала, Макс. Покупала на твою карту, а потом продавала, через «Авито» или через комиссионку на Садовой. Я помогала: фотографировала, встречалась с покупателями, когда она не успевала. Брала десять процентов. — Ольга сказала это ровно и не отвела взгляд. — Я не святая, понял? Мне за ипотеку платить.
Максим вспомнил, как Алёна вертела в руках коробку и спрашивала: «Я точно это покупала?» Как он читал вслух бирку, а она хохотала. Неужели это тоже было спектаклем? Он пытался вспомнить её лицо в ту минуту и не мог. Помнил только свой голос и своё умиление.
— И куда она девала деньги?
— Логопед, бассейн там у них при центре, платный. Одежда для Варьки. Матери посылки в Ольховку — та корову держит, вечно что-то просила. И копила. — Ольга запнулась. — На первое время. Если ты узнаешь и выставишь её. Чтобы было куда с ребёнком пойти.
Максим отвернулся к окну. За стеклом мужчина в оранжевом жилете сгребал листья, ветер разносил их обратно, и мужчина начинал сначала.
— Она меня вообще любила? — спросил он и сразу пожалел, потому что вопрос был жалкий.
Ольга думала дольше, чем ему хотелось бы.
— Не знаю, — сказала она. — Говорила, что с тобой спокойно. Что ты добрый и не орёшь. Что ты единственный, при ком можно дурочкой быть. Ей, по-моему, нравилось быть при тебе дурочкой. С Варькой она не могла себе такого позволить, с матерью тоже. — Ольга подвинула к нему стакан, как будто это он просил пить. — Макс, а ты-то бы что сделал, если бы знал?
Он не ответил, потому что не знал.
Вечером позвонил Димка. Он звонил теперь раз в неделю, осторожно, как звонят больным.
— Ну как ты?
— Нормально. Слушай, Дим… У Алёны дочка есть. Семь лет. В приюте.
Димка долго молчал.
— Охренеть, — сказал он наконец. — Макс, ну мы же говорили…
— Говорили, — согласился Максим.
Он не стал спорить, как спорил раньше, и Димка от этого, кажется, растерялся.
— Ты только не дури, — сказал он. — Это не твоё. Ты ей никто. Сообщи кому надо и живи дальше.
— Сообщу, — сказал Максим.
Центр стоял на окраине районного городка, в трёхстах километрах от города. Двухэтажное кирпичное здание за зелёным забором, на воротах облезлое солнышко. Максим доехал туда за четыре часа. Где-то на середине пути он понял, что едет по той же трассе и выезжает из города там же, где она. Место аварии он знал: возле поворота на заправку до сих пор была примотана к столбу ленточка. Кто её повесил, он не знал. Сам он туда так и не съездил. Теперь он проехал мимо, не сбавляя скорости, и потом долго не мог разжать руки на руле.
Ирина Викторовна оказалась невысокой женщиной лет пятидесяти, в вязаном жилете, с очками на цепочке. Она выслушала его в маленьком кабинете с кактусами на подоконнике и рисунками на стене, взяла свидетельство о смерти, посмотрела на дату и сняла очки.
— Одиннадцатого, — сказала она. — Господи. А мы думали…
Она не договорила, но Максим понял, что они думали. Что мать пропала, как пропадают многие: исчезла, сменила номер, нашла себе жизнь получше.
— Я хотел бы увидеть Варю, — сказал он.
— Нельзя, — сказала она сразу и мягко. — Вы ей кто?
— Я… жених её матери. Мы должны были пожениться.
— Вот видите. Я не имею права. Даже сказать вам, как она, не имею права. Скажу только, что она здорова. — Ирина Викторовна вздохнула. — Документы я сегодня же передам в опеку. Будут искать родственников.
— У неё есть бабушка. В Ольховке.
— Валентина Петровна. Знаем. — По лицу Ирины Викторовны что-то пробежало, и это было не осуждение, а усталость человека, который много таких бабушек видел. — Она сюда приезжала весной. Алёна Александровна была против того, чтобы девочка у неё жила.
— Я знаю.
Ирина Викторовна посмотрела на него внимательнее.
— Варе ведь кто-то должен сказать, — проговорил Максим. — Про маму.
— Скажем. Психолог скажет. Лучше, если при родном человеке. — Она помолчала. — Она про красную машину всё время рассказывает. Мама, говорит, теперь на красной машине приезжает, быстро, и скоро совсем заберёт.
Он кивнул, встал и вышел. В машине он долго сидел, не заводя мотор. На заднем сиденье лежал пакет, который он зачем-то привёз: Алёнины фотографии, распечатанные с телефона. Отдать их было некому.
До Ольховки оказалось сорок минут по разбитой дороге. Он не собирался туда ехать, пока не выехал из городка и не увидел указатель.
Дом Голубевых стоял на краю села: старый, обшитый вагонкой, когда-то голубой, с шифером, поросшим мхом. Во дворе ходили куры, у сарая стояла корова и смотрела на Максима без всякого интереса. Хозяйка вышла на крыльцо в калошах и мужской куртке и вытерла руки о подол. Она была сухая, жилистая, с лицом, на котором уже не угадать возраст: может, пятьдесят пять, может, шестьдесят пять. Глаза у неё были Алёнины, только без всякого веселья.
— Вы к кому?
— Валентина Петровна? Я Максим. Я… с Алёной жил.
Она смотрела на него не мигая.
— С Алёной, — повторила она. — Ну, проходи, раз приехал. Что она, сама не могла? Тебя прислала?
И тут Максим понял то, о чём должен был подумать ещё ночью над телефоном. Ей никто не сказал. Никто. Он хоронил Алёну с её городскими подругами, с людьми с работы, со своими друзьями. Про мать Алёна говорила одно: «Её нет». Он решил, что та умерла, и ни разу не переспросил.
Он сказал ей прямо там, на крыльце, потому что не знал, как сказать иначе.
Валентина Петровна не закричала. Она села на ступеньку, прямо в мокрое, и долго молчала. Потом спросила:
— Когда?
— Одиннадцатого июля.
— Июля, — сказала она. — А сейчас октябрь. — Она подняла на него глаза. — Ты три месяца знал и молчал?
— Я не знал, что вы есть. Она говорила, что вас нет.
— Нет меня, значит. — Она засмеялась, коротко и страшно. — Ну правильно. Нет.
Потом она встала, ушла в дом и закрыла дверь у него перед носом. Максим постоял на дворе. Корова вздохнула. Он хотел уже уйти, но дверь открылась снова.
— Чего стоишь, — сказала Валентина Петровна. — Заходи. Расскажешь всё.
В доме пахло печкой, молоком и сыростью. На потолке в углу темнело пятно, под ним стоял таз. На столе лежала клеёнка с подсолнухами, на стене висел ковёр, а на ковре — Алёнина школьная фотография с белыми бантами. Максим рассказывал, а она слушала и ни разу не перебила. Когда он дошёл до машины, до того, что машину подарил он, она сказала:
— Значит, на твоей машине и убилась.
— Да.
— Она с детства гоняла. На отцовском мотоцикле в двенадцать лет в канаву улетела. — Валентина Петровна помолчала. — Ты ей зачем машину-то покупал? Чтобы она от тебя быстрее ездила?
Он не нашёл, что ответить. Это была несправедливость, но такая, на которую не возразишь.
Про Варю она говорила иначе: отрывисто, будто боялась сказать лишнее. Девочка жила у неё с рождения до пяти лет. Алёна работала в городе: официанткой, потом администратором в салоне, снимала комнату на двоих с какой-то девкой и приезжала раз в месяц.
— А потом я сорвалась, — сказала Валентина Петровна, глядя в стол. — Зимой. Соседка опеку вызвала. Варька три дня одна с печкой. Хорошо хоть не угорела. — Она выпрямилась. — Алёнка тогда и отдала её в центр. Сама, по заявлению. Сказала: «Лучше казённое, чем ты». А я с той зимы ни капли. Два года почти. Закодировалась в районе, за свои. У кого хочешь спроси. — Она стукнула ладонью по столу. — Только кто ж меня спрашивать будет теперь.
— Опека будет искать родственников, — сказал Максим. — Вы родная бабушка.
— Бабушка, — хмыкнула она. — Ты на дом мой посмотри. Они как зайдут, так и выйдут. Крыша течёт, девке спать негде, туалет во дворе. Справки, бумажки… Я в прошлый раз в опеку сунулась, а мне там: «У ребёнка мать есть, вы кто такая?»
— Теперь матери нет.
Она посмотрела на него так, что он опустил глаза.
Уезжал он затемно. Валентина Петровна вышла проводить, постояла у калитки, кутаясь в куртку.
— Чего тебе надо-то? — спросила она. — Ты ей никто. Девке. Ты совесть, что ли, замаливаешь?
— Не знаю, — честно сказал Максим.
— Вот и я не знаю, — сказала она и пошла в дом.
Дома он открыл шкаф, где стояли сумки с вещами для фонда, и долго на них смотрел. Потом набрал Ольгу.
— Сможешь продать? Всё, что с бирками. И остальное, что получится.
— Зачем? — спросила она осторожно.
— Затем же, зачем и она.
Ольга помолчала.
— Без процентов, — сказала она.
— Как хочешь.
— Без процентов, Макс, — повторила она резко, словно спорила не с ним.
Следующие два месяца он мотался в Ольховку почти каждые выходные, а иногда и среди недели, отпросившись с работы. Сначала Валентина Петровна не пускала его на крышу.
— Я милостыню не прошу, — сказала она. — Сама справлюсь.
— Вы до весны не справитесь, — ответил он. — А опека придёт через месяц.
— А ты откуда знаешь?
— Звонил им.
Она смотрела на него зло и долго, потом махнула рукой.
Мужиков он нашёл в соседнем селе по объявлению, двое братьев с бензопилой и вечным перегаром. Валентина Петровна их выгнала на второй день, когда один закурил у сена. Сама нашла других, своих, ольховских, и командовала ими с крыльца так, что Максим понял, откуда у Алёны её характер. Крышу перекрыли за две недели. В маленькой комнате, где раньше хранились картошка и банки, поставили кровать, стол и шкаф. Обои Валентина Петровна выбирала сама: в магазине в районе она полчаса стояла между полками, потом взяла бледно-жёлтые в мелкий цветочек и сказала, что Алёнке такие в детстве нравились.
Деньги от платьев Ольга переводила частями и каждый раз присылала отчёт: «Синее, Max Mara, — сорок две. Бежевое с поясом — восемнадцать, дура торговалась». Максим не просил отчётов. Однажды она написала: «Белое не продаю. Оно было на свадьбу. Не знаю, что с ним делать». Он ответил: «Я тоже». Так белое и осталось висеть у неё в шкафу.
Разбирая последнюю коробку из кладовки, он нашёл ту самую мини-маслобойку. Она была нераспечатанная, с биркой. Он подумал и положил её в багажник.
Валентина Петровна, увидев коробку, долго молчала.
— Я ж у неё просила, — сказала она наконец. — Года полтора назад. Руками сбивать сил нет. Она сказала: купила, привезу. И не привезла.
— Она её дома держала, — сказал Максим. — Я спрашивал, зачем. Она сказала, что не помнит, как купила.
— Врала, — коротко ответила Валентина Петровна. — Она всегда так врала: сделает дурочку и смеётся. С пяти лет.
Максим вспомнил тот вечер, бирку и её хохот, и впервые за всё это время ему стало не обидно, а смешно и горько разом. Она его тогда поймала, а он и не заметил. Может, она и правда хотела отвезти матери и не решилась. Может, боялась, что он спросит, куда. Теперь этого никто не узнает.
Документы Валентина Петровна собирала сама, по списку, который ей дали в опеке. Нарколог в районе, психиатр, терапевт, справка о несудимости, которую ждали почти месяц, справка о доходах — пенсия и деньги, что платили на ферме за подработку. Максим возил её в район и в областную поликлинику и ждал в машине. Однажды она вышла от нарколога с бумажкой и села рядом, ничего не говоря. Он посмотрел на неё вопросительно.
— Подписал, — сказала она. — Сказал: «Держитесь, Валентина Петровна». Будто я с войны пришла.
Потом она добавила, уже в окно:
— Я ведь Алёнке так и не доказала. Два года не пью, а она так и не поверила.
Психолог разговаривал с Варей в начале ноября, и Валентина Петровна при этом была. Максим ждал у ворот, в машине, и смотрел на облезлое солнышко. Она вышла через час, села и долго не пристёгивалась.
— Сказали ей, — проговорила она.
— Как она?
— Не плакала. — Валентина Петровна смотрела прямо перед собой. — Спросила: а кто теперь красную машину водить будет? Я говорю: никто, разбилась машина. Она подумала и говорит: значит, ты на автобусе ко мне будешь ездить?
Максим завёл мотор. До Ольховки они ехали молча.
Через неделю ему позвонила женщина из опеки, Светлана Олеговна. Голос у неё был молодой и очень официальный.
— Максим Андреевич? Валентина Петровна указала вас как лицо, оказывающее ей помощь. Я обязана уточнить: в каком вы отношении к ребёнку?
— Ни в каком. Я был женихом её матери.
— Вы проживаете с Валентиной Петровной?
— Нет. Я живу в городе.
— Финансовую помощь оказываете?
— Помогал с ремонтом.
Пауза.
— Вы понимаете, что мы должны убедиться, что у ребёнка будут стабильные условия, а не временная помощь, которая закончится, когда вам надоест?
Максим хотел ответить резко, но вспомнил Валентину Петровну у калитки: «Чего тебе надо-то?»
— Понимаю, — сказал он. — Я не знаю, что будет через пять лет. Но крышу я ей уже перекрыл, и обратно её никто не разберёт.
Светлана Олеговна неожиданно засмеялась, коротко, и тут же снова стала официальной.
— Акт обследования составим в пятницу.
Акт составили. Комиссия ходила по дому полчаса, заглядывала в шкаф, в печку и в новую комнату, спрашивала, где будет делать уроки ребёнок и далеко ли школа. Школа была в соседнем селе, туда ходил автобус. Валентина Петровна отвечала коротко, с поджатыми губами, будто её допрашивали, и Максим, стоявший в сенях, боялся, что она сейчас сорвётся и кого-нибудь выгонит. Она не сорвалась. Когда комиссия уехала, она села на табуретку и сказала:
— Я им даже чаю не предложила.
— Им нельзя, наверное.
— Всё равно надо было предложить. — Она вытерла лицо ладонью. — Позорище.
Решение о назначении опекуна пришло в середине декабря. Валентина Петровна позвонила ему сама, впервые за всё время, и сказала одно слово: «Дали». Потом помолчала и добавила: «В четверг забирать. Ты отвезёшь?»
Детское кресло он купил в среду, в большом торговом центре в городе. Продавщица спросила, сколько лет ребёнку и какой вес. Возраст он знал, а про вес ничего сказать не мог и почувствовал себя дураком. Купил на вырост. Вечером он долго сидел в машине возле дома и не мог понять, зачем ему всё это. Он ведь даже ни разу её не видел. Он видел видео, где она путала стихотворение про ёлку, и ещё неровные буквы: «Ты скоро меня заберёшь?»
Не он. Это он понимал. Не он её заберёт. Но довезти может.
В четверг выпал первый снег, мокрый, не по-зимнему тяжёлый. Ирина Викторовна вывела Варю на крыльцо сама. Девочка была в синей куртке и розовой шапке с помпоном, в той самой, с фотографии, только шапка стала ей мала и сидела на макушке. В руках она держала пакет с вещами и никому его не отдавала. Увидев бабушку, она не бросилась к ней, а остановилась и спросила:
— Насовсем?
— Насовсем, — сказала Валентина Петровна.
Голос у неё дрогнул впервые за все эти два месяца.
Варя спустилась с крыльца, подошла к ней и уткнулась лбом ей в живот. Валентина Петровна стояла, держа руки на весу, словно не знала, куда их деть, а потом положила ей на спину. Максим смотрел на них, стоя у машины, и не подходил.
Ирина Викторовна пожала ему руку, ничего не сказала и ушла в здание.
Варя заметила его, только когда бабушка подвела её к машине. Она остановилась и посмотрела сначала на машину, на обычный серый кроссовер, потом на него.
— Это не красная, — сказала она.
— Нет, — согласился Максим. — Не красная.
Он открыл заднюю дверь. Варя увидела кресло, посмотрела на бирку, которая так и болталась на ремне, — Максим забыл её срезать, — и забралась сама. Он пристегнул её, неловко, со второго раза. Валентина Петровна села спереди.
Минут десять ехали молча. Снег лип к стеклу, дворники не справлялись. Потом сзади раздалось:
— А ты Максим?
Он посмотрел на неё в зеркало.
— Максим. А ты откуда знаешь?
— Мама говорила. — Варя смотрела в окно и говорила спокойно, будто рассказывала о погоде. — Говорила, что ты добрый, только про меня тебе пока нельзя знать. А когда будет можно, мы к тебе поедем, и у тебя большой дом и лестница. И ещё что ты смешной. Ты всё на бирках читаешь. Даже на печенье.
Максим не сразу понял, что съехал на обочину. Он остановил машину, включил аварийку и сидел, держась за руль. Валентина Петровна покосилась на него и ничего не сказала. Варя сзади ждала.
Значит, она рассказывала. Про его дом, про лестницу, про бирки. Она привозила сюда, в эту казённую комнату с раскрасками, их кухню, его глупые шутки и тот вечер с маслобойкой и рассказывала о нём девочке, которую от него прятала. Всё это время у Алёны было две жизни, и он, оказывается, жил в обеих, только в одной из них не знал о себе ничего.
— Ты чего встал? — спросила Варя.
— Сейчас поедем, — сказал он и выключил аварийку.
— А ты к нам приезжать будешь?
Он помолчал. Хотелось пообещать много и сразу, как пообещала бы Алёна, но он сказал только:
— Буду. Если бабушка разрешит.
Валентина Петровна смотрела вперёд, в снег, и Максим уже решил, что она не ответит.
— Бирки он читает, — сказала она наконец. — Ладно. Пусть ездит, читает. Хоть один грамотный в доме будет.
